Запретная связь

      Воздух в зале был густым от запаха крови, гноя и предсмертных судорог чудовища. Визг умиравшей гусеницы, наполненный ядом и вампирской кровью, разрывал барабанные перепонки. Саймон стоял, пошатываясь, истекая кровью из культи плеча. Его единственная рука судорожно сжата в кулак. Адреналин, отступал, унося с собой последние силы. Мир начал расплываться, края зрения затягивались черной пеленой.       — Саймон! Держись! — крикнул Микаэль, перебегая через лужи едкой слизи, стараясь не смотреть на конвульсирующее тело монстра.       Акихико уже был рядом, подставил плечо, чтобы не дать оборотню рухнуть на пол. — Он истекает кровью! Надо жгутить, сейчас же!       — Здесь негде! — эльф окинул взглядом зал, превращающийся в пищеварительную яму. Стены уже покрывались трещинами, с потолка сыпалась каменная крошка. Смерть хозяйки и её питомца разрушала чары, поддерживающие это место. — Мы все тут сгинем! Доведи его до того прохода!       Опираясь на Акихико, почти неся на себе потерявшего сознание Саймона, они кое-как добрались до арочного входа, где еще не было луж ядовитой слизи. Микаэль опустился на колени, быстро расстелив на камнях свой плащ. Его длинные пальцы побелели у костяшек, когда он начал чертить в воздухе сложные узоры, бормоча на древнем наречии. Эльфийские руны загорались изумрудным светом, повинуясь его воле, но свет был неровным, прерывистым — магия места угасала и сопротивлялась.       — Быстрее! — позвал Акихико, прижимая сложенный ремень от одежды к окровавленной культе Саймона, пытаясь остановить пульсирующий поток крови. Его лицо было бледным от усилий и ужаса.       — Почти... — сквозь зубы прошипел Микаэль. Последняя руна вспыхнула и слилась с другими, образуя дрожащий, нестабильный портал. За его пеленой угадывались очертания леса, пахнущего хвоей и дождем. — Тащи его!       Они ввалились в светящийся проем в тот миг, когда с потолка обрушилась массивная каменная глыба, точно на том месте, где они только что стояли. Мир перевернулся, закрутился в вихре слепящего света и давящей темноты. Путешествие длилось всего мгновение, но ощущалось как падение в бездну.       Вывалились они все трое на мягкую, влажную от недавнего дождя землю под сенью древних елей. Портал с громким хлопком, будто лопнувший пузырь, исчез за ними. Первым поднялся Микаэль, отряхиваясь.       — Все целы?..       Его вопрос оборвал тихий, прерывистый стон Саймона. Оборотень лежал на спине, его лицо было цвета пепла. Кровь, алая и горячая, сочилась сквозь импровизированный жгут, пропитывая плащ и темную землю.       — Нет, нет, нет! — Акихико снова прижал руки к ране, его пальцы мгновенно стали липкими и алыми. — Сердце еле бьется!       Микаэль рухнул на колени рядом, его обычная насмешливость испарилась без следа, сменившись холодной, профессиональной ясностью.       — Тащим его в хижину.       Следующая неделя стала для Акихико сплошным кошмарным бдением. Они уложили Саймона на грубый деревянный топчан в заброшенной лесной избушке, которую Микаэль назвал «своим убежищем на черный день».       Первые сутки Акихико не отходил от раны ни на шаг. Он менял пропитанные кровью тряпки на свежие, прижигал раскаленным лезвием кинжала особенно сильные кровотечения, заливал культю отварами из трав, что собирал и готовил самостоятельно. Эльф тоже приходил и уходил, принося всё новые корешки, листья, странные синие грибы и читая над раной тихие, монотонные заклинания, замедлявшие смерть.       Но главная битва шла внутри. Вампирская кровь, случайно попавшая в организм, была чужеродным, разрушительным ядом для оборотня. Она вызывала жар, от которого по деревянным стенам текли ручьи конденсата, а Саймон метался и бредил. Он кричал — то рычал по-звериному, то звал Аки, то угрожал кому-то невидимому хриплым, сорванным шепотом.       Акихико не спал. Он сидел на табурете у постели, сжимая в одной руке лук, а другой прижимая ко лбу Саймона прохладную, мокрую тряпку. Он боролся не с раной, а с тенью смерти, что витала под низкими потолками хижины. Он говорил с Саймоном, даже когда тот не мог слышать. Просто чтобы заглушить жуткую тишину, прерываемую лишь хриплым дыханием умирающего.       На третий день Саймон впал в полное беспамятство. Его пульс стал нитевидным, дыхание — поверхностным. Микаэль, осмотрев его, мрачно покачал головой.       — Яд побеждает. Его тело не справляется.       — Нет, — хрипло ответил Акихико. Его глаза были красными от бессонницы. — Он не сдался там, в аду. И мы не сдадимся здесь.       Он схватил свой почти опустевший колчан и вытащил единственную оставшуюся стрелу. Но не наконечником — он отломил его и отшвырнул. Взяв перо, он обмакнул его в чашу с густым, черным как смоль отваром, который сварил — последним, самым сильным и самым опасным снадобьем, шанс на спасение 50 на 50.       — Разожми ему челюсти.       Микаэль, удивленный, повиновался. Акихико просунул стрелу между стиснутых зубов Саймона и медленно, капля за каплей, влил зелье ему в горло. Саймон зашелся в беззвучном кашле, его тело выгнулось в мучительной судороге. Затем он обмяк, и наступила тишина, страшнее любого крика.       Акихико замер, не смея дышать. Прошла минута. Другая.       И тогда грудь Саймона снова поднялась. Глубоко, с хрипом, но уже ровнее. Страшный сине-черный цвет вокруг раны начал медленно отступать, уступая место воспаленному, но живому розовому.       Микаэль выдохнул.       — Черт возьми, лучник... Ты сделал это.       Акихико не ответил. Он просто откинулся назад, упершись спиной в прохладную стену, и закрыл лицо окровавленными руками. Его плечи тихо вздрагивали от тихого, сдерживаемого неделей напряжения, смеха или рыданий — он и сам уже не понимал.       Месяц спустя воздух в хижине пах смолой, сушеными травами и медленно затягивающимися ранами. Слабый свет позднего осеннего солнца пробивался сквозь запотевшее стекло единственного окна, ложась золотой полосой на деревянный пол.       Саймон сидел у камина, вглядываясь в языки пламени. Его лицо, иссеченное новыми шрамами, было неподвижно. Левая рука, вернее, то, что от нее осталось — плотно перебинтованная культя у плеча — все еще пульсировала глухой, знакомой болью. Но это была уже не та всепоглощающая агония, что была в логове. Тело, измученное до предела, по крупицам собирало себя обратно. Мутация больше не приходила. Зверь внутри затих, будто выгорел дотла в той последней вспышке ярости...       Дверь скрипнула. В хижину вошел Акихико, смахнув с плаща мокрые листья. Он принес с собой запах дождя и свежего хлеба.       — Как ты? — спросил кицунэ.       Саймон медленно повернул голову. Движение все еще давалось ему с трудом.       —Держусь. Рука чешется, будто муравьи под кожей. Говорят, это к заживлению.       — Это к тому, что тело помнит, что у него должна быть кисть и пять пальцев, — поправил его Аки, разворачивая сверток с едой. — Но ты крепкий, выдюжил.       Он не стал упоминать те несколько дней, когда Саймон метался в горячке, крича и вцепляясь единственной рукой в солому матраса так, что трещали доски. Или те ночи, когда он просыпался с тихим стоном, зажимая культю, будто пытаясь остановить фантомную боль в конечности, которой больше не было. Саймон кивнул, его взгляд снова ушел в огонь. Он видел там не просто пламя, а отблески того ада — алые ногти вампирши, оранжевые пульсирующие круги, жёлтые зубы в липкой пасти. Дверь снова скрипнула, на этот раз более властно, и в хижину вошел Микаэль. Он стряхнул с кожаного плаща настоящую завесу осеннего дождя и с наслаждением протянул руки к огню.       — Лес промок до последнего корня. Надеюсь, вы хоть немного согрели место? — Его эльфийские глаза, яркие даже в полумраке, скользнули по Саймону, оценивая его состояние.       — Он жаловался, что рука чешется, — сообщил Акихико, отламывая кусок хлеба.       — Фантомный зуд, — отмахнулся Микаэль, снимая плащ. — Пустяки. Куда интереснее другое. Ты наконец-то пришел в себя достаточно, чтобы поговорить. Так что рассказывай.       Саймон медленно перевел на него взгляд.       — О чем?       — О финале. Мы видели, как ты потащил её к твари. Видели, как она исчезла в той... пасти. Но что было ДО? Что ты ей сказал? Она кричала, предлагала что-то. Мы слышали обрывки, — сказал Мики.       Саймон надолго замолчал. Казалось, он снова уходит в себя, в те воспоминания, что жгли его изнутри сильнее любого огня.       — Она предлагала всё, — наконец выдавил он, и его голос был низким, хриплым, лишенным всякой эмоции. — Богатство. Силу. Вечную жизнь. Говорила, что её слизь... что та тварь... сделает меня непобедимым.       Акихико перестал жевать, завороженно глядя на Саймона.       — И?..       — И ничего, — Саймон пожал одним плечом. — Я просто посмотрел ей в глаза. И всё понял. Она не видела в нас никого. Мы были... расходным материалом.       — Она думала, что ты, как и все, хочешь всë любой ценой, — тихо заключил Микаэль.       Он снова умолк, глядя на то, как огонь пожирает полено.       — Когда я поволок её к краю... к той пасти... в её глазах был только животный ужас. Ни капли того величия, той насмешки. Она стала просто... мясом. Как те наёмники, что она сама же и посылала на убой. И это был единственный правильный конец для неё. Не от меча, не от стрелы. Быть съеденной собственным же чудовищем. Сточным каналом её собственной империи смерти.       В хижине повисла тяжёлая, но на удивление спокойная тишина. Даже Микаэль, всегда готовый к язвительному комментарию, молчал, переваривая услышанное.       Тишину нарушил Акихико, до сих пор не отрывавший взгляда от Саймона. В его глазах светилось не просто любопытство, а озарение, будто разрозненные кусочки пазла наконец сложились в ужасающую картину.       — Она не просто кормила свою тварь, — тихо, почти про себя, произнес кицунэ. — И это было не просто её оружие или питомец. Я думаю... я думаю, она просто собирала силу, чтобы править. Но это глубже.       Он поднял взгляд, переведя его с Саймона на Микаэля.       — Эта слизь... эта субстанция, в которой всё растворялось... она же была частью нее. Продолжением. Она не хотела просто быть королевой вампиров. Она использовала чудовище, как... как алхимический тигель. Чтобы переварить всё — магию, плоть, саму суть других существ, — и впитать это в себя, очистить и преобразовать. Она пыталась создать эликсир абсолютного превосходства. Стать не просто высшим вампиром. Стать единственным. Новым богом-пожирателем. И Саймон... — Акихико снова посмотрел на оборотня, и в его взгляде мелькнул ужас. — Он был не просто «расходным материалом». Он был идеальным ингредиентом. Сила оборотня, смешанная с вампирской сутью... это ключ к её окончательной трансформации.       Микаэль замер, его изящные брови поползли вверх. На его лице обычная маска скепсиса треснула, обнажив леденящее душу понимание.       — Проклятие, — выдохнул он. — Ты прав, Аки. Она не строила империю. Она вела алхимический эксперимент в масштабах целого континента. Логово было не тронным залом, а лабораторией. А мы... — эльф горько усмехнулся, — мы были её складом реагентов.       Он провел рукой по лицу, словно стирая с него остатки иллюзий.       — Она предлагала Саймону не просто силу. Она предлагала ему стать частью этого... синтеза. Не рабом, а компонентом нового, ужасающего целого. Вечная жизнь в самом буквальном и отвратительном смысле — быть переваренным и вечно жить в ней.       Саймон слушал, не двигаясь. Его единственная рука непроизвольно сжалась в кулак на колене. Теперь её предложение обретало новый, куда более жуткий смысл. Это была не сделка, а инвентаризация перед поглощением.       — Она смотрела на меня, — тихо проговорил он, снова глядя в огонь, но видя уже не прошлое, а будущее, которое могло бы быть. — Как повар на отборный кусок мяса. В её глазах не было злобы. Только... голод. Аппетит исследователя. И я понял, что единственный способ остановить это — не дать ей закончить трапезу.       Он сделал паузу, и в хижине снова воцарилась тишина, на этот раз густая от осознания того, от какой судьбы они все чудом избежали. Они боролись не с тираном, а с голодным богом, который только начинал раскрывать рот.       — Значит, — медленно заключил Микаэль, и в его голосе впервые зазвучала не деланная, а самая что ни на есть настоящая усталость, — мы убили не будущую королеву. Мы убили зародыш высшего существа. И слава всем древним богам, что он так и не успел родиться.       Тень от их открытия нависла над хижиной, оказавшись куда больше и страшнее, чем тень от простой смерти могущественной чудовицы. Они сражались не за богатство и не за жизнь. Они, сами того не ведая, сорвали ритуал, который мог бы перекроить самую ткань мира, превратив его в бесконечную пищеварительную яму для одного-единственного ненасытного существа.       Микаэль оторвал взгляд от огня, его эльфийские глаза, обычно полные насмешки, теперь были серьёзны и усталы. Он посмотрел на Саймона, на его перебинтованную культю, потом на Акихико, который инстинктивно подвинулся ближе к оборотню, как будто его от невидимой угрозы.       — Что ж, — Микаэль разбил молчание, его голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Чудовищного эмбриона мы ликвидировали. Лабораторию — разрушили. Оба героя едва не отправились к праотцам, но чудом выкарабкались. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Стало быть, вопрос на засыпку: что дальше, парни? Какие грандиозные планы? Может, решите осесть в этих глухих лесах, заведете огородик и будете разводить кур?       Он произнес это с привычной долей язвительности, но в его тоне не было насмешки. Это был искренний вопрос. Саймон медленно поднял голову. Его взгляд, обычно острый и дикий, сейчас был притуплён болью и усталостью, но в его глубине тлела знакомая упрямая искра. Он перевел его на Акихико, который замер, затаив дыхание, будто ожидая приговора.       — Мне некуда идти, — хрипло сказал оборотень. — Моя стая... её больше нет. Я отомстил за них. Теперь моя жизнь полностью принадлежит Аки.       Акихико не сказал ни слова. Он просто смотрел на Саймона, и его лисьи глаза говорили красноречивее любых клятв.       Микаэль наблюдал за этим молчаливым диалогом, и постепенно его острые черты лица смягчились. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание, даже на легкую, почти незаметную зависть.       — Я так и понял, — протянул он наконец, снова надевая маску циничного эльфа. — Значит, будете теперь всегда вместе. Два калеки против всего мира. Романтично и до глупости опасно, — он вздохнул, делая вид, что это его страшно тяготит. — Что ж, похоже, мне придётся ещё какое-то время быть вашим соседом. Хотя бы для того, чтобы кто-то адекватный мог время от времени спасать вас от вашей же героической глупости. И чтобы следить, как ты, лучник, учишься однорукого одевать. Это должно быть зрелище.       Но несмотря на все его язвительные слова, в воздухе уже витало новое, незнакомое чувство. Акихико и Саймон будут вместе. А Микаэль, как ни ворчал, уже стал частью этого странного, искалеченного, но не сломленного целого.       — Наши жизни уже связаны, — хрипло проговорил Саймон, его голос прозвучал глухо в тихой хижине. Он медленно, с усилием, провел пальцами по груди, указывая на татуировку, что виднелась из-под края повязок. Белая орхидея, удивительно нежная и детальная, казалась совсем чужеродной на его израненном, мускулистом теле.       Акихико вздрогнул, его рука непроизвольно потянулась к своей собственной груди, под тканью рубахи, где цвел точно такой же магический цветок. Он поймал взгляд Саймона, и в воздухе снова повисло то самое тяжёлое, но уже не невыносимое молчание.       — Проклятие моё, — тихо произнес Акихико, не как обвинение, а как констатацию давно известного им обоим факта. — Оно должно было мучить меня, высасывать силу, вести к гибели.       Он замолчал, глядя на Саймона, на его бледное, иссечённое шрамами лицо, на тёмные круги под глазами, которые были и у него самого. Потом его взгляд упал на культю, и что-то в его смягчилось, стало болезненно-нежным.       — Но оно не сработало. Не так, как должно было. Вместо того чтобы перетягивать жизнь, как канат, оно... — Акихико искал слова, его собственный хвост беспокойно провёл по полу. — Оно стало мостом. Когда ты умирал... я чувствовал это. Не просто боль. Я чувствовал тебя. Твой гнев. Твое упрямство. Твою волю цепляться за жизнь. И это... это давало и мне силы не сдаваться.       Саймон слушал, не отрывая взгляда от кицунэ. В его глазах, обычно таких диких и отстранённых, теперь плескалось что-то сложное и глубокое, чего он никогда бы не позволил себе показать раньше перед другими.       — В аду, — прохрипел он, — когда всё было кончено, и эта тварь тащила меня в пасть... последнее, что я почувствовал, был не страх. Это был... порыв. Толчок. Как будто кто-то схватил меня за душу и рванул назад. К свету. Это был ты.       Он сделал паузу, переводя дух.       — Проклятие перестало вредить. Оно... — Саймон снова посмотрел на свою татуировку, потом на Акихико, — оно сработало в обратную сторону. Вытянуло меня с того света. Не отпускало.       Микаэль, наблюдавший за этой сценой, молча поднял бровь. В его взгляде не было насмешки, лишь глубокая, почти научная заинтересованность.       — Симбиоз вместо паразитизма, — заключил он тихо, больше для себя. — Редчайший феномен. Вместо того, чтобы высасывать силы, оно начало их перераспределять, уравновешивать. Интересно... катализатором послужила близкая смерть одного из носителей и абсолютная, саморазрушительная готовность другого отдать всё без остатка... — он покачал головой, глядя на них почти с уважением. — Вы не просто выжили. Вы переписали магический контракт силой своего... упрямства. Или чего-то ещё.       — Это выглядит как благословение, — тихо сказал Акихико, его глаза блестели в свете огня. Он не смотрел на Микаэля, его взгляд был прикован к Саймону. — Благословение любви между нами. Скреплённое не клятвами, а кровью и болью. И его уже ничто не разорвёт.       Саймон не стал ничего говорить. Он лишь кивнул, коротко и почти невидимо, и его единственная рука легла поверх руки Акихико, сжимавшей край его плаща. Его крупные, шершавые пальцы сомкнулись вокруг тонких, изящных пальцев кицунэ. И в этом жесте, таком простом и таком красноречивом, было больше правды, чем во всех словах мира. Проклятие стало печатью. Боль — клеем. А то, что было между ними — тем, что скрепило всё это воедино навсегда.

***

      Снежинки, словно пепел сгоревшего прошлого, ложились на пожухлую траву за мутным стеклом. Каждая — тихая, холодная точка в хаосе мира. Саймон следил за их падением, и ритм этот совпадал с глухой, но уже привычной пульсацией в культе плеча. Боль стала фоном, шумом в крови, таким же постоянным, как биение сердца. Фантомные импульсы в отсутствующей руке были частью его теперь, странным, мучительным напоминанием о цене выживания.       За спиной слышалось тихое позвякивание склянки, мерный шорох ступки — Акихико возился у очага, готовя очередное снадобье, пахнущее горькими кореньями и смолой. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, густой от всего непроговоренного, от совместно пережитого ужаса. В ней не было нужды в словах. Присутствия друг друга было достаточно. Оно было якорем, не дававшим им сорваться в безумие или отчаяние.       Саймон поймал отражение Акихико в потёмках стекла. Кицунэ поднял голову, и их взгляды встретились в холодном, искажённом мире за окном. Акихико улыбнулся — коротко, устало, но искренне. Уголки его глаз сморщились. Саймон в ответ лишь кивнул, едва заметно. Жест был тяжелым, давался с трудом, но был знаком. Знаком того, что он здесь. Что он видит.       Впереди была зима. Долгая, холодная, полная боли, которая не уйдёт с первым снегом, и воспоминаний, что будут приходить в ночных кошмарах. Они были ранены — один телом, другой душой, — изломлены, связаны магической уздой, которую до конца не понимали.       Они не знали. Никто не знал. Будущее было белым, как снег за окном, — чистым, но и пустынным, слепящим и безжалостным.       Но сейчас, в этой тесной, пропахшей дымом и травами хижине, под завывание ветра в вершинах древних елей, они были вместе. Они были живы. И пока билось одно сердце, отдаваясь эхом в груди другого, билось и второе. Это был единственный данный им сейчас обет.       А всё остальное — боль, страх, ярость, долг — придёт своим чередом. Они научились ждать. И терпеть. И бороться.

Вместе.