All Stories Are Echoes

Я практически решаю не идти из-за трости. Я принарядился, надел новую голубую рубашку, которая ещё больше подчёркивает мои глаза, и отполировал ботинки. Я убедился, что знаю, как добраться до клуба и как вернуться домой, если я немного (или много) выпью. У меня есть презервативы, если я решу, что хочу кого-нибудь. У меня есть всё, что мне нужно. Только я не знаю, что делать с тростью. Пойти без неё? Сейчас нога не болит. Сегодня хороший день, и я немного шокирован тем, что не чувствую дискомфорта. Обычно она начинает побаливать к вечеру. Я сажусь на край кровати и тру голень рукой. Если надавить на шрам, то я почувствую боль, но она не ужасна. Я не могу пойти без неё. Я же не идиот. Я иду в клуб, и там будут танцы, а если там будут танцы, то я буду танцевать, чёрт возьми, но я уже давно этого не делал. Ну разве что у себя дома иногда, и не дольше чем пару минут, если мне по-настоящему нравится песня или просто хочется подурачиться. Если у меня появится физическая нагрузка, которой уже давно не было, то рано или поздно мне понадобится трость. И скорее рано, чем поздно. Но что мне с ней делать? Просто прислонить к стене? Взять с собой на танцпол? Сдать в гардероб? Я зацикливаюсь на мелочах, вместо того чтобы думать о том, почему я не хочу идти. Но я хочу пойти. Я люблю танцевать, люблю музыку, людей и энергию. Это всегда доставляло мне удовольствие. Правда, если я пойду в клуб, я буду один. Там не будет друзей, чтобы защитить меня. Я окажусь в окружении незнакомых, и первое, что они увидят, взглянув на меня, — мою трость. Что если я столкнусь там с кем-то из знакомых? Гей-сообщество довольно закрытое и состоит из одних и тех же людей. Разумеется, я столкнусь с кем-то, кого я знаю, пусть меня и не было здесь четыре года. После того, как я впервые сходил в клуб в Стокгольме, я постоянно встречал знакомые лица и имена. Я не собираюсь сталкиваться с Исаком. Я отказываюсь. Когда я войду внутрь, я посмотрю по сторонам, и если увижу его, то просто сразу уйду. Ты до конца жизни будешь это делать? Если ты собираешься жить здесь, ты не можешь сбегать каждый раз при встрече с ним. Это большой город. Я справлюсь. Я знал, что, когда вернусь сюда, мне придётся видеть знакомые лица. Я не боялся и не зацикливался на этом благодаря лекарствам. Но теперь, оказавшись здесь и столкнувшись с человеком, находящимся наверху списка тех, с кем мне не нужно снова встречаться, всё это перестаёт быть чисто гипотетическим. Я буду встречать людей, которые знают историю моей жизни, у которых были годы на то, чтобы составить мнение обо мне. Великолепно. Меня не должно интересовать мнение других людей, особенно этих людей. Они знали меня много лет назад. Я уверен, что они сделали свой выбор — встали на его сторону. Те друзья, которые были только моими, они все исчезли, когда я заболел. Люди, которые уходят… Их мнение не должно что-то значить. Только вот оно значит. И всегда значило. Оно влияет на то, как я одеваюсь, как я говорю, как я хожу. Я всегда оказывался в ловушке чужого мнения о себе. Я делал всё возможное, чтобы манипулировать тем, как люди меня воспринимали. Я хочу, чтобы люди смотрели на меня и помнили; я хочу, чтобы люди смотрели на меня и забывали. Я хочу быть историей, которую люди будут рассказывать друг другу, когда я исчезну; я хочу, чтобы кто-то произносил моё имя и получал в ответ лишь: «Эвен Бэк Насхайм? Никогда о нём не слышал». Своими переживаниями я загоняю себя в угол. Я общительный человек. Когда я общаюсь с людьми, я хорошо провожу время. Но вот собраться, выйти из дома — это проблема. Иногда. Блядь. Почему я не могу быть последовательным? Потому что я не последовательный. Потому что я биполярен. И я сам сделал этот выбор, вместо того чтобы жить, оставаясь ко всему безучастным. Я качаю головой и заставляю себя встать с матраса. Если — когда — я увижу знакомые лица, тогда и буду решать, что с этим делать. Мне 26. Я не могу тратить свою жизнь на боязнь привидений. И мне нужна трость, чтобы ходить. Это факт. Если для кого-то это проблема — плевать. Некоторым людям для ходьбы нужна трость. Ирене говорит, что каждый день состоит из моментов тихой храбрости. Не знаю, верю ли я в это. Ничто из моих поступков не кажется мне особенно смелым. Однако если я останусь дома, я буду чувствовать себя трусом. Так что, полагаю, я пойду в клуб. . Музыка успокаивает меня. Некоторые вещи вполне интернациональны. Ты заходишь в Макдональдс, и какие-то позиции в меню могут отличаться, но ты всё равно чувствуешь, что ты в Макдональдсе. Ты не говоришь с кем-то на одном языке, ты вообще можешь быть не в состоянии говорить, но кто-то упоминает футбол, и все могут нормально общаться. Совершенно неважно, как именно ты стираешь, но ты неминуемо потеряешь носок. Все гей-бары похожи. Они во многом похожи на другие клубы, но существует несколько заметных отличий. Дело в атмосфере. В них ощущается особая радость. Практически каждый человек там знает, каково это — прятаться, и это одно из тех мест, где свобода — это закон. Я не хочу сказать, что каждый от этого в восторге или чувствует себя частью происходящего. Но настроение основной массы посетителей поднимается и накрывает тебя волной радостной энергии. Конечно, если остановиться и начать всматриваться в детали, всё окажется не так безоблачно. Большое количество посетителей всё равно не сможет заглушить слабый запах хлорки, которую используют в завершении дня. Музыка на 75% парадоксально ужасна, на 20% — ужасна не парадоксально, а ещё на 5% — случайным образом хороша. Люди поддаются стереотипам, потому что не знают ничего другого, и жестокость вполне может быть частью большинства знакомств. И тем не менее. Я люблю подобные заведения. Я просачиваюсь внутрь, сторонясь людей, которые не смотрят куда идут, либо потому, что напились, либо просто находятся под впечатлением от того, где находятся. Это заведение достаточно новое, потому что местами в нём сохранился блеск. Пол не липкий. Возможно, я бы предпочёл обратное. Может, тогда мне было бы сложнее упасть. Мне нравятся синие огни. Если бы я мог решать, какого цвета должны быть огни во всём мире, я бы выбрал синий. Он смягчает так много несовершенств, и всё начинает казаться романтичным. Как и в большинстве гей-клубов свет мерцает, цвета меняются на тёмных стенах, но я думаю, что синий смотрится лучше всего. Красный слишком тёплый. Кто-то врезается в меня сбоку. Я сильнее хватаю трость. — Прошу прощения, — небрежно бросает он, но потом его лицо меняется, когда он видит, что я привлекательный. Я ухожу. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на людей, которым не насрать на тебя, только если ты соответствуешь их жёстким стандартам красоты. Я не уверен, что за песня сейчас играет. Она ужасна. Это заставляет меня улыбнуться. Я покупаю пиво, потом поднимаюсь по лестнице на верхний уровень. Кажется, там не так многолюдно, и я могу пить своё пиво, не беспокоясь, что меня собьют с ног. Я облокачиваюсь на перила и смотрю вниз на танцпол. Я познакомился с Матсом в подобном месте. Я время от времени встречался с разными людьми, но эти отношения никогда не были долгосрочными. Мы с ним продержались шесть месяцев, и это хороший результат для меня. Мы познакомились так же, как я обычно знакомлюсь с людьми в подобных клубах. Я искал человека, который был там один и выглядел потерянным. Я так завожу друзей, я так подкатываю к привлекшим моё внимание. В таких местах всегда есть люди, которые не знают, как общаться, как знакомиться. Так что я сам знакомлюсь с ними. Я ходил в тот бар уже несколько месяцев, обычно в большой компании. У меня талант заводить друзей, но не поддерживать дружбу. Спустя какое-то время я обычно отделялся от всех и отправлялся на поиски новых лиц. Тогда я и увидел его. Невысокого парня с клочковатой бородкой, подпирающего стену и кусающего губы. Я подошёл к нему и сказал: — Привет, я Эвен. Он посмотрел на меня снизу-вверх, он едва доставал до моего плеча. Когда он ничего не ответил, я спросил: — Не хочешь потанцевать? — Не издевайся надо мной. Я поражённо посмотрел на него, думая, какую же оплошность допустил на этот раз. — Я над тобой не издеваюсь. С чего ты взял, что я издеваюсь? Он покачал головой. — Потому что я выгляжу так. — Он махнул рукой в мою сторону. — А ты выглядишь так. — Дело в моей рубашке? Тебе не нравится моя рубашка? — Ты понимаешь, о чём я говорю. — Нет, не понимаю. — Я прислонился к стене рядом с ним и поднял брови. — Почему бы тебе не сказать мне? — Не будь мудаком. — Так я теперь мудак? Я всего лишь пригласил тебя потанцевать, потому что ты симпатичный. Ты так злишься на всех, кто приглашает тебя танцевать? — Никто не приглашает меня танцевать. — Я пригласил. Он хмуро взглянул на меня, потом сказал: — Ладно. Хочешь танцевать? Хочешь посмешить людей? Ну давай потанцуем. Он оторвался от стены, и я взял его за руку. Он замер на месте, будто я его заморозил своим прикосновением. — Эй, — сказал я так тихо, как только мог. — Не нужно злиться. Я просто думаю, что ты симпатичный. Он уставился на меня, потом покачал головой. — Никто не думает, что я симпатичный. — Я думаю. Да, мы неплохо провели время, Матс и я. Начало было не слишком удачным, потому что мне пришлось потратить три первых свидания на то, чтобы убедить его, что я не пытаюсь его обмануть. А я-то думал, это у меня проблемы с доверием, когда речь заходит об отношениях. Но после дерьма, через которое ему пришлось пройти, будучи трансом и геем, мои проблемы казались незначительными. Он мне действительно нравился. Я любил его. Он был первым человеком, в которого я влюбился за долгое время. Потом он ушёл. Я его не виню. Я как бы теперь жду этого от людей. Кроме моей матери. Моя мать всегда будет меня поддерживать. И Ирене, но ей за это платят. Моя подруга Тилли считала, что я всегда выбирал в толпе слабых. Я думаю, что это очень далеко от правды. Я вижу людей, которые выглядят так, словно им здесь не место, и я понимаю, что они чувствуют. Я могу сделать так, чтобы они чувствовали себя лучше, увереннее. Пусть даже на несколько минут, или на ночь. Я могу сделать так, чтобы они почувствовали свою причастность. Это приятное чувство. Так я ощущаю себя менее загнанным в угол внутри собственной головы. Я пью пиво и наблюдаю за толпой. Ко мне никто не подходит. . Я вижу несколько знакомых лиц. Сверху мне видно, кто заходит и выходит из клуба. В основном это люди, чьи имена я давным-давно забыл. Люди, с которыми я ходил в школу, но не дружил. Я допиваю бутылку и спускаюсь вниз. Я один, так что мой лимит на сегодня — два пива. Когда я подхожу к барной стойке, то обнаруживаю там толпу людей и очередь. Вместо того, чтобы встать в неё, я осматриваюсь по сторонам. Обычно в подобных местах всегда несколько баров. А, есть ещё один сзади. Я делаю несколько шагов и слышу удивлённый возглас. — Эвен?! Ну вот. Знал, что это случится, и так и произошло. Ну и с кем я столкнулся? Кто из призраков прошлого преследует меня в этом громком счастливом месте? Я оборачиваюсь назад с улыбкой на губах, крепче сжимая пальцы на трости. — Привет. Я знал, что всё будет плохо. Я даже рассматривал вероятность встречи с ним. Но мне хотелось надеяться… Что ж… Обычно надежда — не самый умный вариант. Эскиль качает головой, улыбаясь открытым ртом, как делает всегда, когда не слишком счастлив, но не знает, что сказать. В руках у него наполовину пустой бокал. У него снова рыжие волосы, и это хорошо. Когда я видел его в последний раз, они были обесцвечены, а мне он всегда больше всего нравился рыжим. Его волосы начинают немного редеть. Меня периодически охватывает беспокойство, когда я думаю о том, что мой отец умер практически лысым. Но я считаю, что внешне во всём похож на маму. Только улыбка его. — Привет… — говорит он и направляется ко мне, раскрыв объятия, потом останавливается. Я уже сделал шаг вперёд, потому что он собирался обнять меня. Неловко хихикнув, он обхватывает меня руками и осторожно треплет по спине. От него пахнет алкоголем и средствами для укладки волос. Я обхватываю его рукой и сжимаю. — Рад тебя видеть, — вру я. Мне это сойдёт с рук, потому что я великолепный лгун. Люди полагают, что у меня искренняя улыбка. Это один из величайших подарков генетики в моей жизни. — Ох, — говорит застигнутый врасплох Эскиль, и, когда он пытается вывернуться из моих объятий, я отпускаю его. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Как в самый первый раз, когда я увидел его. Тогда мне было 19, и я мыл лицо в его ванной, а он пытался понять, откуда я вообще там взялся. Он снова открывает рот, пытаясь придумать что сказать, и у него уходит несколько секунд, чтобы что-то из себя выдавить. — Я слышал, ты вернулся. Думаю, он жалеет, что пролепетал моё имя, увидев меня. Эскиль всегда был таким. Сначала сердце, потом голова, всегда. Я повинуюсь сердцу только примерно две трети времени. — Да, — говорю я с улыбкой, будто я в восторге от встречи с ним. — Уже примерно два месяца назад? — Я протягиваю свободную руку и быстро касаюсь его предплечья. — Ты отлично выглядишь. На мгновение он довольно поднимает плечи. Он никогда не мог устоять перед комплиментами. — Ты тоже. Даже несмотря на… — Эскиль замолкает, бесцеремонно глядя на мою трость. Потом он смеётся и гримасничает. — Эм, ты хорошо выглядишь! — Он кивает на моё лицо. — Спасибо. — Если я не переведу стрелки с себя, то это так и будет продолжаться. — Расскажи, как твои дела? Чем занимаешься? Кажется, он испытывает облегчение, что ему можно поговорить о себе. В Эскиле всегда это было. Я не знаю другого такого человека, который мог бы так быстро трансформироваться из уверенного и мудрого в мучительно неловкого. — О… Да ничего особенного. Я… работаю в магазине. — В магазине? Что за магазин? — Магазин одежды. Это типа… бутик? Его владелица… Она сама придумывает дизайны, и с несколькими помощницами шьёт их. Я не шью, я просто продаю. Я пробовал шить, но это было… — Он качает головой, словно вновь переживает болезненные события. — Это была катастрофа. — Ох, обидно. — Нет, всё нормально. Зато я могу делать кучу других вещей. Ну, то есть… Я сейчас не могу ничего придумать, но… — Он взмахивает рукой. Я ему сочувствую. Мне не стоит продолжать этот разговор дольше, чем необходимо, потому что я уверен, он скажет что-то, отчего нам обоим будет неприятно. Я просто чувствую это. Он снова начинает говорить, только вот я его перебиваю. — Я рад, что у тебя снова рыжие волосы. — Ох! Это так мило! — Он на автомате поднимает руку к волосам, приглаживает их вперёд. — Я думал о том, чтобы снова их сбрить. — Нет, — говорю я, качая головой. — Не делай этого. — Ты считаешь? — Угу. Это красивый цвет. Тебе стоит его демонстрировать. Скорчив рожицу, Эскиль говорит: — Не знаю, заметил ли ты… Пока ещё не очень видно… Но волосы начали немного редеть. Я снова качаю головой с серьёзным лицом. — Нет, я не заметил. — Ох, хорошо… У тебя всегда были идеальные волосы. Это так несправедливо. Ты мог провести неделю в кровати, а потом встать, и они всё равно были идеальны. — Эскиль с силой зажмуривает глаза. — Блин, не то! Я говорил не о… Я просто имел в виду… Ну в смысле ты мог бы это сделать, а не… — Он закашливается, потом внезапно кивает на мою трость. — Я слышал, ты попал в аварию, как ты себя чувствуешь? — Гораздо лучше, — отвечаю я. — Я сломал ногу, и она практически зажила, но… — Я с улыбкой пожимаю плечами. — Мне нравится трость. Благодаря ей я выгляжу очень эффектно. — Так и есть! Это придаёт тебе… чувствительности и ранимости, которые так привлекают людей. Готов поспорить, у тебя нет отбоя от предложений заняться сексом. — Нет, готов поспорить, что у тебя их больше. — Нет, — немного грустно говорит Эскиль. — Ну то есть… у меня нормально с этим. Всегда было нормально. Но, возможно, мне нужно что-то изменить. — Ты и так хорош. Он легко шлёпает меня по руке. — Ты врёшь. Но да, я и так хорош. — Я ухмыляюсь, а он продолжает. — Правда я скучный. Ничем не примечательный. — А вот сейчас ты просто напрашиваешься на комплимент. — Нет. У каждого есть фишка. А у меня нет. — Фишка? Что ты имеешь в виду? — Ну типа… Какой-то приём. Люди запоминаются. А я не запоминаюсь. — Эскиль продолжает говорить, не давая мне вставить слово. — Я имею в виду, запоминаются в хорошем смысле, а не… Короче, разве это важно? Разве важно, чем именно запомниться, если люди смотрят на тебя и запоминают? Я поднимаю брови и замолкаю на секунду, чтобы подумать. — Я никогда не считал, что это важно. Лучше, чтобы тебя помнили, неважно из-за чего. — Ты, должно быть, счастлив. У тебя есть две вещи, благодаря которым тебя можно запомнить. — Он мгновенно меняется в лице, ну и вот он — тот момент, которого мы оба ждали. И это задевает. Нет… Нет, это причиняет боль. Потому что он мне нравится. Он всегда мне нравился. Однако спустя семь лет с нашей первой встречи, главное, что он помнит обо мне, — что я сумасшедший. А теперь я ещё и хромой. Замечательно. Эскиль делает вдох, пытаясь собраться с мыслями, и я знаю, что сейчас всё станет ещё хуже. — То есть… я хочу сказать… Не только две, у тебя есть так много вещей, за которые тебя можно помнить… Например… Хм… Ну… — Он волнуется и явно не может думать. Я не спешу ему на помощь, потому что я немного злюсь, что меня всегда будут знать как сумасшедшего. Через две тысячи лет после моей смерти люди будут использовать это слово вместо моего имени. Когда я больше не могу этого выносить, я спрашиваю: — Что ты пьёшь? Он смотрит на бокал, словно забыл, что держит его в руке. — Что бы это ни было, его либо слишком много, либо недостаточно. — Я искренне смеюсь, и он смотрит мне в глаза. — Эвен, прости, ты знаешь… Я киваю. — Да, я знаю. — Так и есть. Я не ненавижу его. Я просто… неважно. Едем дальше. — Ты, должно быть, счастлив, что Исак вернулся сюда. Эскиль поджимает губы и кивает. — Угу. Я… слышал, что вы случайно столкнулись. — Да. — Неловко. — Так и было, — соглашаюсь я. — Это впервые после того как…? — Да. — Я возвращаюсь мыслями к тому дню. — Я так и не поблагодарил тебя за цветы. — За что? — Когда я был в больнице, ты прислал мне цветы. Такие большие жёлтые цветы, я даже не знаю, как они называются. Они были великолепны. Очевидно, что он не помнит. Это было четыре года назад, с чего ему помнить? — Я рад, что они тебе понравились. Время сваливать. Но мне нужна уважительная причина, чтобы уйти, а не просто «это был болезненный разговор, хотя я и был рад пообщаться». Я смотрю по сторонам в поисках чего-то, кого-то. Вот оно. Она, возможно, немного младше меня, в чёрном коротком платье. Её платиновые волосы струятся по спине практически до пояса. Она дёргает за руку своего друга, который пытается уйти от неё, чтобы оказаться на танцполе с парнем с фиолетовыми волосами. Он смеётся и отходит от неё, и она остаётся одна. Эскиль снова что-то говорит, но я перебиваю его: — Прости, но я вижу потенциальную кандидатку. — Ох! Окей… Что ж, было приятно… Столкнуться друг с другом не было приятно, и я больше не хочу ничего слышать. Поэтому я подаюсь вперёд и целую его в уголок рта. Он слишком поражён, чтобы что-то сделать, лишь слегка вздрагивает. Я отстраняюсь на несколько сантиметров и улыбаюсь. — Рад был тебя видеть. Я поворачиваюсь и иду вперёд. С незнакомыми просто. Я могу быть кем угодно с этой женщиной. Я могу говорить что угодно, могу переписать собственную историю. Назвать ей другое имя, сказать, что я пилот, попробовать впечатлить её ограниченным знанием арабского, узнать, какие фильмы она любит, и притвориться, что снялся в массовке одного из них. Я могу быть чем угодно. Я не обязан быть только одной вещью. Я касаюсь её руки, и когда она оборачивается, чтобы посмотреть на меня, я натягиваю на себя самую красивую из своих улыбок. Я протягиваю руку и говорю: — Я Эвен.