All Stories Are Echoes

Я принимаю смелое решение. Я оставляю трость в машине. Исак не замечает. Земля припорошена свежим снегом, и невозможно сказать, что скрывается под ним. Я не ходил без трости на долгие прогулки под снегом со времён, предшествующих аварии. Но я чувствую в себе желание быть смелым, мне хочется что-то попробовать. Поэтому, когда Исак паркует машину, я оставляю трость на заднем сиденье и засовываю руки в карманы пальто. Я всегда так ходил раньше. Засунув руки в карманы куртки или толстовки. Делая это сейчас, я ощущаю себя несколько обнажённым. И немного обеспокоенным. Я могу это сделать. У меня получится. Мы молча заходим в парк. Я жду, что буду нервничать, и я нервничаю, но не так, как предполагал. Это странно, потому что в этот тёмный тихий вечер я и Исак оказались в одном из самых красивых мест города. Если бы я был тут с кем-то другим, я бы, вероятно, спешил заполнить тишину. Но, так как это он, я не чувствую необходимости это делать. Раньше мы иногда ходили на прогулки. Чаще всего я держал его за руку, но бывали моменты, как сейчас, когда мы просто шли рядом. Миллион и один год назад. Небольшие группы людей расползлись по парку. Когда оказываешься здесь в темноте, всё вокруг кажется таинственным. Фонари представляют собой прямоугольные блоки, встроенные в общий дизайн, так что свет не слишком яркий. То, что кажется таким живым днём, ночью становится совершенно иным. Словно мир замерзает. — Это напоминает мне Нарнию. Я с некоторым изумлением смотрю на Исака. — В каком смысле? — Разве это не там было? — говорит он, глядя на скульптуру танцующей молодой женщины, придерживающей руками пряди своих волос*, мимо которой мы проходим. — Снежная королева или ещё кто-то заморозил всех людей? И они вернулись к жизни после того, как лев Иисус умер и воскрес? — Ну да, именно так всё и было. — Знаешь что? Да пошёл ты. Я не смотрел этот фильм с десяти лет. — Фильм… Сначала это была книга… — Я не читал книгу. Разве их там не целая куча? Я не собираюсь читать кучу детских книжек, чтобы произвести на тебя впечатление. Сноб. — Я не сноб. Я всеядный потребитель поп-культуры. — Это одно из самых пафосных твоих высказываний. Я задумываюсь над его словами, потом признаю: — Возможно. Исак улыбается, довольный, что выиграл. Мы останавливаемся у скульптуры мужчины, подбрасывающего детей**. Она слишком странная, чтобы не остановиться. Он стоит на мосту одной ногой, а на второй удерживает малыша, собираясь его подбросить. Ещё трое детей слетают с его плеч, будто спрыгнули с него, и он раскрыл руки в попытке отцепить их от себя. Дело вот в чём. Скульптура называется «Мужчина, преследующий четырёх гениев». Я понятия не имею почему. Я никогда не пытался узнать ответ. Лучше придумать свой собственный. Мы встречаемся друг с другом глазами, объединённые этим странным местом, и продолжаем идти. . Мы почти дошли до конца моста, когда случается то, о чём я беспокоился. Я поскальзываюсь. Под снегом оказывается кусок льда, и я начинаю заваливаться набок. Я взмахиваю руками, и моё сердце сейчас на хрен взорвётся… Исак хватает меня под локоть, в его округлившихся глазах читается беспокойство. Я снова твёрдо стою на ногах, но мне страшно. Сердце трепещет, и я чувствую, как кровь пульсирует в шее и ушах. Исак не отпускает меня. Он смотрит вниз, потом спрашивает: — Где твоя трость? Я качаю головой, чувствуя себя глупо. — В машине. Я подумал, что попробую пройти без неё. Он отпускает меня, но мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я веду себя глупо. Мне не следовало оставлять её, но я это сделал, и теперь вынужден справляться с последствиями. Только вот я стою на месте, не зная, что делать. То есть я понимаю, что мне придётся идти. У меня нет никакого транспорта, и я не умею аппарировать. Но мысль о том, чтобы упасть на ногу и снова её повредить… — Хочешь, вернёмся? — спрашивает Исак. Я качаю головой. Беспечно. Я справлюсь. Я могу притвориться, что справлюсь. — Нет, всё нормально. Он оглядывается туда, откуда мы пришли. — Я могу… Я знаю, что он собирается предложить сбегать за ней, но, если он это сделает, я, наверное, умру от смущения. — Давай просто пойдём дальше, — говорю я и шагаю вперёд. Однако каждый шаг наполняет меня тревогой. Я нерешительно двигаю ногой, глядя на землю. Так глупо. Мне всегда нужно из всего устроить представление. Заставить людей беспокоиться обо мне. Я никогда не могу быть в порядке, не могу, чтобы всё было просто, вместо этого я всегда создаю проблемы… — Эй. — Я оборачиваюсь. Исак засунул руку в карман, но выставил локоть в мою сторону. Он откашливается. — Если ты поранишься, я не потащу тебя к машине. То есть я бы мог, но ты, вероятно, начал бы возражать, сказал бы, что это унижает твоё достоинство, а ты знаешь, что у меня не получается с тобой спорить. Я смотрю на руку, которую он предлагает. Мгновение спустя, чувствуя, как у меня покалывает лицо, я беру его под руку. Мы избегаем смотреть друг на друга, просто осторожно движемся дальше. Он смотрит под ноги, чтобы мне не пришлось этого делать. Стараясь немного разрядить напряжение, я говорю: — Я бы никогда не стал говорить о достоинстве. Я не настолько лицемер. — Ну да, у меня есть доказательства. Я улыбаюсь, но по-прежнему чувствую напряжение в шее. Мы вместе сходим с моста и направляемся к фонтану. Когда мы проходим мимо небольшой группы людей, я задумываюсь о том, как мы, вероятно, выглядим со стороны. «Мы не вместе», — хочу я сказать им. «Были когда-то». Но это всё равно не их дело, и они исчезнут из моих мыслей секунд через пять. Я задумываюсь, когда мы в последний раз гуляли вот так. Мне было 22, а ему 20. Разгар лета. Я представляю нас тогдашних — два худых парня в белых футболках и джинсах, беззаботные, смешащие друг друга. Целая пропасть между ними и двумя настороженными мужчинами в шерстяной зимней одежде, плетущимися по снегу. Когда мы доходим до фонтана***, то останавливаемся, чтобы посмотреть на него. Зимой вода не льётся, так что мы можем рассмотреть мужчин, поддерживающих чашу. Мне интересно, как долго они продержатся. В конце концов вода — великий разрушитель. Когда спустя века скульптуры начнут разрушаться, первыми среди павших будут те, что имеют непосредственный контакт с водой. Это красивый образ. Я легко дёргаю Исака за руку, и мы идём дальше. Мы огибаем фонтан, двигаясь не слишком быстро, когда Исак холодно спрашивает меня: — Мужчина, который был с тобой в машине… Это был твой парень? Мне нужна секунда, чтобы понять, о чём он. О какой машине идёт речь. Потому что я не езжу на машине. Его машина — единственная, в которой я сознательно оказывался за последние месяцы, его или мамина, а всё остальное время я езжу на общественном транспорте. Но когда проходит секунда и я понимаю, о чём он спрашивает, мне нужна ещё одна, чтобы решить, хочу ли я говорить об этом. Хочу. — Нет, — отвечаю я. — Не был. — Твоя мама говорила, что не был, но… твоя мама врёт. Мне хочется рассмеяться, но потом я снова становлюсь серьёзным. — Нет. Он был моим другом. Моим лучшим другом. В общем… это сложно. — Почему это сложно? Он был так осторожен раньше, когда задавал вопросы, которые могут меня расстроить. Не знаю, почему сейчас всё изменилось. Хотя я точно так же не знаю, почему спросил, можно ли составить ему компанию на этой прогулке. Но я никогда не был осторожным, так что я отвечаю. — Мы познакомились в больнице. Его звали Асвальд. Не знаю, говорил ли тебе об этом. Асвальд Солберг. Когда я говорю о нём с людьми, с людьми, которые его знали, мы почти никогда не произносим его имя, потому что знаем, о ком говорим каждый раз, когда кто-то упоминает его. Не знаю… Словно его имя слишком больно слышать, или это приносит несчастье, или типа того. Что на самом деле нелепо. Я иногда об этом думаю. Когда я умру, люди больше не будут произносить моё имя? Если люди не называют твоё имя, они не рассказывают твою историю. Если они не рассказывают твою историю, они тебя забывают. — Я осекаюсь и фыркаю. — Я несу чушь. Ты не хочешь это слушать. — Хочу, — говорит Исак, и он не шутит. Я вижу это по его лицу. Я молчу какое-то время, пока мы медленно бредём мимо припорошенной снегом ограды. — Мы познакомились в больнице. Мы сошлись. Хотя мы вообще не были похожи. Фактически единственное, что нас объединяло, — наше заболевание, но даже в этом отношении мы были разными. Когда у него случались эпизоды, он становился жестоким. Чаще всего по отношению к самому себе, но иногда и к другим. Люди говорили мне об этом, но я, наверное, никогда по-настоящему им не верил. Он мне нравился. Он был честным и странным, и не пытался убедить меня, что всё изменится к лучшему. И так как я никогда не делал ничего подобного — я имею в виду, что никогда не прибегал к насилию — то не мог себе представить, что он может так поступать, потому что считал, что так как БАР — это то, что нас объединяет, то и протекать болезнь должна одинаково. — Мы продолжали дружить после выписки из больницы. Мне нравилось, что мы в чём-то были похожи, что он знал, что я имею в виду, когда мы разговаривали. Иногда… кажется, что весь остальной мир — это как говорить на втором языке. Ну вот типа все говорят на английском. Я тоже могу говорить на нём, я его понимаю, и меня понимают, я могу на нём читать и писать, но это не мой родной язык. А потом появляется кто-то, кто говорит на норвежском, и ты такой — бля, какое облегчение. — Хотя дело было не только в этом. Что мы оба были психами. Он смотрел все странные фильмы, которые я выбирал, и читал всё, что я писал. Мы оба жили по странному расписанию, так что всегда могли поговорить посреди ночи. Он был… очень прямолинейным. Он мог быть злым. Я всегда говорил, что ему стоит попытаться быть добрее, а он считал, что, будучи добрым, я добровольно прошу, чтобы кто-то вырвал мне сердце. Он беспокоился обо мне. Он считал, что я слишком доверчивый. Я привык к тому, что люди постоянно обо мне беспокоятся. Они это делают всегда, не так ли? Но все остальные всегда волновались о моей болезни, о том, что я сделаю, а он переживал за то, что мир сделает мне. Это было приятно. Давало ощущение… хотя бы некоторой нормальности. Ступеньки. Я хмурюсь. Исак осторожно удерживает меня, заставляя остановиться, будто чувствует, что я не готов к подъёму. — И он был твоим лучшим другом. — Да. Мы были разными, но… мы понимали друг друга. У него особо не было других друзей. Меня это беспокоило, поэтому я привёл его в свою компанию. По правде говоря, моим друзьям было плевать на него. А ему было плевать на них. Они с Метте ненавидели друг друга. Меня это не волновало. Мне не нужно, чтобы все постоянно друг с другом ладили. Это невозможно. Я просто хотел, чтобы все они дали друг другу шанс. Он продолжал приходить, потому что я этого хотел, но никто так и не принял его кроме меня. — Я пожимаю плечами. — Не знаю. Они этого не понимали, но я постарался им объяснить, и они стали вести себя, будто поняли. Отец. Я стою с Исаком посреди парка холодным вечером, держась рукой за его локоть, и говорю с ним о том, что обычно обсуждаю только со своим психотерапевтом. О том, о чём не хочу говорить в реальном мире. Я не хочу идти вперёд. Да, но пути назад нет. Да и я не хочу туда. — Что такое? — спрашивает Исак. — Хм… — Я убираю руку с его локтя и засовываю в карман. Мне и так неловко рассказывать эту историю, но делать это, держась за него, совсем перебор. — Так случилось, что мы одновременно оказались в маниакальной фазе. И это было реально плохо. У него была паранойя и… было очень легко его слушать. Он был единственным, кто действительно говорил на моём языке. Так что… хм, да. Я тру шею сзади, а Исак приподнимает плечи. — Знаешь, мне кажется, я слышал уже всё, — успокаивает он меня. — Вряд ли ты можешь сказать что-то, что меня удивит касательно мании. — Дело не в этом. Хм… — Эвен, тебе необязательно мне рассказывать. — Я знаю. — Я кашляю и наклоняюсь вперёд. — Мы разгромили его квартиру, и нас арестовали. Не то чтобы это был конец света, но я к тому моменту уже какое-то время не общался с родителями, и они пытались оставаться в курсе событий через моего двоюродного брата. Он рассказал им, что произошло, и… эээ… отец приехал в Стокгольм. И… я наговорил ему гадостей. — Окей, — говорит Исак. На мгновение он хмурится, потом пожимает плечами. — Эвен, неважно, что… Я хочу сказать, что мы все говорим гадости родителям. Это то, что делают все дети, а потом чувствуют свою вину до конца жизни. Если они, конечно, не социопаты. — Да, но… хм… я… Я знаю, что был болен, что у меня продолжалась мания, что это не целиком моя вина, но я несу ответственность за своё заболевание, и если я не забочусь о себе, если я забываю об осторожности, то происходит… — Я издаю жалкий всхлип и просто говорю ему. — Я сказал, что не люблю его. Он сказал, что приехал, потому что любит меня, что хочет убедиться, что я в порядке, а я сказал, что он меня не любит и что я его не люблю. Я смеялся над ним, когда он сказал, что любит меня. Это казалось нелепым после всего. Я был очень спокоен, когда сказал всё это. Я был так спокоен, что не знаю, поверил он мне или нет. То есть я думаю, что поверил, потому что он развернулся и сразу отправился домой после нашего разговора. Он сказал, что приехал, чтобы забрать меня в Осло, что не уедет без меня, но я сказал это… сказал всё, о чём думал и о чём не осмеливался думать, сказал всё это ему. Что он был трусом, что его притворное желание спасти меня после всего выглядит лицемерным, и… я был жестоким. Это единственное, каким я никогда не бываю в жизни, но в тот раз… В тот единственный раз в моей жизни… Я был максимально жестоким, и я действительно сделал ему больно, и он ушёл. А спустя две недели у него случился сердечный приступ, и он умер. Так что это был последний раз, когда я его видел и разговаривал с ним. Я пожимаю плечами. — Ох, блядь, — говорит Исак, ссутулившись. — Да уж, — киваю я. — Это… реально отстой. Мне жаль. — Мне тоже жаль. Он понятия не имеет, что сказать, и я не виню его. Я вижу, что он обдумывает все те вещи, которые обычно говорит мне Ирене: что мне нужно простить себя, что я был не в себе и т.д. Но мысль о том, что он произнесёт это вслух, вызывает у меня тошноту. — Не говори мне, что я должен простить себя, ладно? Я знаю, что это… что мне нужно к этому когда-то прийти, но это случится ещё очень нескоро, так что давай не будем. Исак поджимает губы, потом кивает. — Окей. Это справедливо. Я взъерошиваю волосы, потом снова их приглаживаю. — Как мы вообще заговорили об этом… Точно. Асвальд. Блядь. Я правда не хочу об этом сейчас говорить. — Нам необязательно… Но я упрямо перебиваю его. — После смерти отца у меня совсем снесло крышу. Я не мог поехать на похороны, не мог… ничего не мог какое-то время. Но потом я наконец осознал своей тупой башкой, что вся моя жизнь будет такой, если я не сделаю что-нибудь. Что я так и буду взлетать и падать, буду больным, а я так устал, что это первое, о чём думают люди, когда думают обо мне. Меня так бесило быть… таким. Только таким. Словно всё остальное не имело значения. — Если люди только так тебя воспринимали, то они мудаки. — Возможно, но я и сам был таким. Так что я впервые добровольно лёг в больницу, и стал принимать литий, и не отказывался от терапии, пока наконец не нашёл человека, который по моим ощущениям мог мне помочь, и я просто… Я делал всё, чтобы мне стало лучше. И это… очень-очень сильно злило Асвальда. — Я начинаю качать головой. — Я не хочу об этом говорить… Исак делает шаг вперёд. — Тогда перестань. — Он пожимает плечами. — Нет ничего плохого в том, чтобы перестать. — Но предполагается, что я должен об этом говорить, — раздражённо продолжаю я. — Не так ли? Предполагается, что я должен быть в состоянии рассказать эту историю. Если я буду держать это в себе, что, если оно… нагноится? Что если это станет грёбаной открытой раной, с которой я проживу всю жизнь, потому что не могу рассказать об этом? Вот как я это чувствую. К моему удивлению Исак коротко улыбается. — Эвен… лишь потому, что тебе не хочется рассказать всю историю сейчас, не значит, что ты никогда больше об этом не заговоришь. Ты ведь… никуда не уезжаешь. И я тоже. И если ты не расскажешь мне, то расскажешь кому-то ещё. Всё нормально. Никаких проблем. Перестань говорить о нагноившихся ранах. Это странно. Я разражаюсь смехом. На мгновение мне кажется, что я заплачу, но не из-за того, что мне грустно. Из-за того, что я испытываю облегчение. Исак кивает в сторону лестницы. — Ну что, готов к атаке? Я закусываю губу, потом с улыбкой киваю. Снова беру его под руку. . Старик обнимает старуху****. Они хрупкие и прекрасные. Снег покрывает их изгибы. Они всегда были одними из моих любимчиков. У него лысая голова и длинная борода, он бережно баюкает её. Она смотрит на него, и её сердце полно любви. Я отпускаю Исака и направляюсь к ним. Стряхиваю с них снег. От этого у меня замерзают руки. Хотя они всегда холодные. Плохая циркуляция. Когда я отхожу, я смотрю на Исака. Он изучает скульптуру, приоткрыв рот. В его глазах грусть. Не знаю, может, я сделал что-то не так. — Что не так? — спрашиваю я. Он моргает, переводя на меня задумчивый взгляд. Потом он закрывает рот и пожимает плечами. Но я не принимаю такой ответ. Я жду, подняв брови. Исак неловко переминается с ноги на ногу, потом дёргает подбородком, показывая на скульптуру. — Я раньше думал, что мы будем такими. Что ж. Возьмите кол и загоните его мне прямо в сердце. У меня окоченели руки. Я стряхиваю с них снег, ударив по пальто, потом закусываю щёку изнутри. — Прости, что я кричал, — говорю я. Исак морщится. — Когда? Нервно играя пальцами, я говорю: — Когда мы в последний раз были вдвоём в темноте. Его глаза проясняются, и он отводит взгляд. — Всё нормально, — говорит он мгновение спустя. — Нет. Ты же знаешь, что я не… люблю кричать. Если ты не злишься, это хорошо, но, если бы ты мог сказать, что прощаешь меня вместо того, чтобы говорить, что это неважно… я был бы тебе признателен. Исак трёт уголок глаза, потом говорит: — Если ты обдумаешь возможность того, чтобы простить меня за ерунду, которую я наговорил? — Я замираю с открытым ртом, и Исак пожимает плечами. — Я сказал «обдумаешь». Только это. — Это я могу, — киваю я. — Ну, я всегда тебя прощаю через две секунды после того, как ты что-то делаешь, так что… На улице холодно, и я в одном из своих любимых мест, и… И, и, и. Я сцепляю руки и говорю: — Может, нам стоит снова попробовать начать тот разговор? Он с сомнением морщится. — Ты уверен, что хочешь этого? После некоторых раздумий я отвечаю: — Я никогда не захочу, но мне кажется, нам стоит. Исак не соглашается сразу. Учитывая, что случилось в прошлый раз, я его не виню. Потом он выдыхает морозный воздух и говорит: — Окей. Он направляется к лестнице. Наклонившись, смахивает снег со ступеньки. Взглянув на меня, он делает ещё один шаг и расчищает место рядом. Усаживаясь, он смотрит на меня. Глубоко вдохнув, я кладу руку ему на плечо и, удерживая равновесие, осторожно сажусь рядом. Я расправляю под собой пальто и чуть отодвигаюсь в сторону, чтобы между нами было небольшое пространство. А потом есть лишь Исак и я, пытающиеся понять, что делать дальше. — Я… я действительно тебя бросил, — начинаю я. Исак фыркает. — Я, блядь, тебя убил. — Нет. — Да. У тебя остановилось сердце, ты умер… — Исак. Я это сделал. Я выпил таблетки. Я принял решение. — Я тебя заставил. — Ты меня не заставлял ничего делать. Это сделал я. Я пытался убить себя. Я сделал это, потому что был болен, и всё пошло наперекосяк, и… да, я злился… я всегда буду злиться… Но я всегда буду больше злиться на себя, чем на тебя. — Ты просто исчез, — говорит Исак, и он кажется ошеломлённым даже сейчас. — После всего… я думал, что ты исчезнешь, я говорил себе, что это не ты, но… Я не знаю, каково это было для тебя… просто исчезнуть… когда вокруг пустота… — Он трёт колени ладонями. — Я умолял твоих родителей, чтобы они позволили поговорить с тобой. Я пробовал связаться с тобой через твоего двоюродного брата. Все наши друзья, брат Саны и его друзья, все, о ком я только мог подумать. Они либо ничего не знали, либо отказывались передавать тебе любые сообщения и… блядь. — Что? — Я хочу кое-что сказать, но это дурной вкус. — Ну, теперь ты просто обязан. Исак сглатывает. — Потерять тебя… это практически меня убило. — Он кривит лицо. — Ты был… самым важным. Ты же это знаешь, да? Ты был… тем, вокруг кого вращался мой мир. — Нет. Это мой мир вращался вокруг тебя. — Ты снова делаешь это… думаешь, что любил меня сильнее. — Он с болью смотрит на меня. — Я любил тебя так же сильно, как ты любил меня. Ясно? Я облажался. Сильно. Но я любил тебя так же сильно, как ты любил меня. Мои пальцы сжимаются вокруг шрама. — Наверное, от этого только хуже. — Да. Наверное. Я не хочу знать. Я хочу знать. — Парень. С которым я тебя видел. — Исак роняет голову на грудь, закрыв глаза. — Ты с ним трахался? Ответа приходится ждать несколько секунд. — Нет. Я внимательно изучаю его, потом говорю: — Это раз. Исак смотрит вверх на лестницу. Его лицо изменилось с тех пор, как мы были моложе. Я вижу проблеск мужчины, которым он будет через десять-двадцать лет. — Я пошёл с ним в туалет, потому что был пьян и глуп. Он забрался ко мне в трусы, но как только это произошло… я очень быстро протрезвел. Понял, что совершаю ошибку. Вообще-то меня стошнило. Прямо при нём. Я испытывал к себе такое отвращение, что меня вырвало. И я подумал, что если я вернусь домой, если я извинюсь, если я стану лучше… если я буду сильнее стараться, если я буду хорошим бойфрендом… — У Исака срывается голос, и он не может говорить какое-то мгновение. Я вижу, как прошлое отражается в его глазах. — Потом я пришёл домой, и скорая как раз отъезжала… ты был синий. Я видел тебя всего секунду, и твой рот был синий. Я это сделал. Я сделал это с тобой. Глубокий вдох. — Мы оба совершили ошибки, — говорю я. — Я никому не позволял себе помочь. Хотя мне следовало. Если бы я это сделал… но я не такой. А ты… ты действительно разбил мне сердце. Ты был… всем для меня. И ты заставил меня почувствовать… словно всё, чего я боялся, правда. Я решил тогда, что нет смысла продолжать, если тебя больше нет. Мы не подходили друг другу. Вот и всё. — Я в это не верю. — Это правда. — Мы были счастливы, — говорит Исак, и я вздыхаю. — Были. Мы были счастливы больше, чем не были. Я никогда больше не переживал такого счастья. — Это потому, что ты был подростком, и впервые влюбился. В этом нет ничего… особенного. Просто людям так кажется. Он прищуривается, глядя на меня. — Ты в это не веришь. — Существует огромная разница между мной на литии и без него. Тот я, что не принимает лекарства, притворяется, что в мире существует безусловная любовь. А этот я… я не притворяюсь. Любовь всегда условна. И у неё всегда есть срок годности. — Это неправда. — Правда. Ты не хочешь, чтобы я обобщал, окей. Но я себя знаю. С кем бы я ни был, ничего не получится. У нас с тобой были хорошие времена, но они бы не продлились долго. Независимо ни от чего. Не знаю, лучше тебе от этого или хуже, но такова правда. Нам всегда было суждено расстаться. Мне кажется, я тебе это говорил с самого начала. — И с самого начала я тебе говорил, что ты не знаешь, что ждёт нас в будущем… — Но теперь это не будущее. Это прошлое. Сейчас-то легко говорить. И у меня теперь достаточно опыта, чтобы знать, что у меня может быть, а чего нет. Я был наивным, когда мы были вместе. Я думал, что если я буду изо всех сил стараться в свои хорошие моменты, то смогу этим компенсировать плохие. Но этого не произошло. И не должно было. Никто не должен был терпеть то, с чем пришлось столкнуться тебе. — Я не хочу, чтобы ты извинялся передо мной…. — Это не значит, что часть меня не будет всегда… немного тебя ненавидеть. Я доверился тебе. Полностью. Безоговорочно. Я отдал тебе свои тело и душу, а твоего терпения хватило на три месяца, это всё, что ты был готов мне дать. Я бы отдал тебе всю жизнь. Я это знаю. Если бы я оставался таким же наивным? Да. Я бы отдал тебе всю жизнь. — Я пожимаю плечами. — Но сложилось иначе. Не знаю, есть ли какой-то смысл говорить об этом. То есть я понимаю, что это основа терапии, но тем не менее. Не знаю, что хорошего это нам даст. Может, ты сможешь понять, что я думаю, и тогда сможешь меня простить? Или я смогу простить тебя? Если это вообще возможно. Пока я говорю, Исак молча жуёт губу. Когда я замолкаю, он спрашивает: — Можно мне тоже сказать? — Да. Ну, ты же знаешь, что я калека. Я ведь не могу сбежать. Он нервно заправляет выбившиеся из-под шапки волосы. — Это было особенным, — говорит Исак. — Исак… — Ты сказал, что я могу говорить. Я делаю вдох и поднимаю руки. — Это было не только из-за того… что мы были младше и что это был первый раз. Дело не в этом. Окей, может, частично, но не полностью. Это было особенным. Все это говорили, и я тоже знал об этом. Я знал, что за это стоит бороться, и я боролся. А потом я забыл, и я даже не знаю почему. Я просто так разозлился и не знал, что делать. Никогда прежде такого не было. Я слушал, что говорили твои родители, я верил, что со временем всё наладится, но, когда ничего не менялось, я почувствовал, что есть только два варианта. Всё станет лучше, потому что так происходило всегда, или всё останется, как есть. Я всегда старался быть с тобой рядом, идти тебе навстречу, но в тот раз не сделал этого. Когда возникла ситуация, отличавшаяся от всего, что было раньше… — Исак прижимает пальцы к глазам. — Я просто сдался, Эвен. Я, блядь, просто сдался и подвёл тебя. — Нет, всё было не… — Перестань. Пожалуйста, перестань. Ладно? — Он отнимает руки от лица и смотрит на меня. — Ты всегда был таким. Всегда… вёл себя, словно постоянно во всём виноват. Иногда ты и правда был виноват, иногда — мы оба, иногда — только я, но не всегда только ты. Я дал тебе слово, которое не сдержал. Я перестал относиться к вещам «минута за минутой», зациклился на позиции вечности, и я тебя подвёл. Я облажался. Я это сделал. Я это сделал. Не ты. Я оказался недостаточно хорошим бойфрендом. Ты всегда вёл себя так, будто недостоин меня, но я всегда чувствовал, словно я недостоин тебя. Я фыркаю, чувствуя неловкость, но Исак продолжает настаивать. — То, что было у нас, было особенным, потому что ты особенный. Ясно? Таких, как ты, больше нет. Мне никогда не повезёт так снова. Конечно, печально это осознавать, когда тебе всего 24, но так и есть. Я обычный, понимаешь? Я это знаю. Я это принимаю. Но ты не обычный. И никогда не будешь обычным. Ты исключительный. И я позволил тебе уйти, и никогда себя не прощу. Мы оба молчим какое-то мгновение. Я прочищаю горло, чувствуя, как ночной воздух холодит горящие щёки. — Итак, — тихо говорит Исак. — Я даже не знаю, что на это сказать, — произношу я. — И такое со мной впервые. — Слушай… возможно, умнее было бы не говорить тебе этого, чтобы мне не пришлось чувствовать себя странно каждый раз, когда я тебя вижу, хотя я всё равно буду так себя чувствовать, так что… И мне не нравится от тебя что-то скрывать. То, что у нас было… это что-то для меня значило. Это было для меня самым важным. И когда ты… когда ты ведёшь себя так, будто это значило для тебя больше, или что ты сильнее чувствовал, чем я, или ещё что-то… меня это злит, понимаешь? Лишь потому, что это было четыре года назад, не значит, что это неважно. Это всегда будет важно, ты всегда будешь для меня важен. Я пытаюсь придумать, что сказать. Наконец я бормочу: — Прости… что не был хорошим бойфрендом. Исак вздыхает. Но потом говорит: — Прости, что и я не был хорошим бойфрендом. — Мы были совсем молодыми. — Да. Но это всё равно важно. Я сцепляю пальцы и раскрываю ладони. Я смотрю, как пальцы переплетаются у основания. — Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я. Исак едва заметно вздрагивает. Он начинает говорить, потом замолкает. Я наблюдаю за тем, как он пытается подобрать слова. — Я не знаю, — осторожно говорит он. — Я понимаю, это… странно, и трудно, но я не хочу… Если ты здесь, я не хочу не видеть тебя. — Ты прав, это странно и трудно. — Тебе не нравилось, когда мы перекидывались смсками? — Нравилось, — признаю я. — Но я просто… Я сейчас действительно стараюсь держаться, но всё станет сложнее в ближайшие пару месяцев, и я просто не знаю, какие установить рамки. — Что ты имеешь в виду, говоря о ближайших месяцах? — Литий, — напоминаю я. — Точно, — выдыхает Исак, и я слышу в его голосе тревогу. Желая расставить точки над и, я заявляю: — Это произойдёт независимо от того, кто и что об этом думает. Жизнь была слишком странной последний год. Если я смогу для начала снова чувствовать себя собой, это риск, на который я готов пойти. — Исак не отвечает, но я вижу, что он хочет возразить. — Ты больше не мой парень. Твоё мнение по этому вопросу не считается. Тебе не нужно об этом беспокоиться. — Конечно же, я буду об этом беспокоиться, — бормочет он. — Да. Полагаю, я не могу этому помешать. Но это моя жизнь. Я хочу её проживать, не чувствуя себя живым лишь наполовину. — Это твой выбор. — Да. — Так… кто мы теперь друг для друга? Я фыркаю от смеха. — Ты мой бывший. Я твой бывший. Кем ещё мы можем быть? — Может, друзьями? Я на секунду закрываю глаза, выдыхая. — Мы никогда не будем друзьями. Это просто невозможно. Мы никогда не были друзьями. — Были. В самом начале. — Нет, — отвечаю я. — Не были. Что бы ты там себе ни говорил. Исак водит ногой по снегу. — Я не знаю по поводу рамок, но… я скучал по тебе. Я очень сильно скучал по тебе, даже когда был в бешенстве. Просто я… я не хочу притворяться, что я не рад, что ты снова здесь. Я не хочу притворяться, что ты не живёшь в паре километров от меня. — Задача не сталкиваться с тобой оказалась более сложной, чем я думал. — Я смотрю на него и повторяю свой вопрос. — Чего ты от меня хочешь? Исак опять теряет дар речи, но потом качает головой. — Я… — Его плечи поникают. — Я хочу иногда с тобой видеться. И не потому, что мы случайно столкнулись друг с другом. — Исак…мы никогда не сможем быть друзьями. — Но вы остались друзьями с Соней. — Теперь она считает иначе. — Слушай, если ты не хочешь меня видеть… если мой вид тебя раздражает, ты просто скажи. Я отстану. Но если… если бы ты захотел иногда встречаться… как дружелюбно настроенные бывшие или назови, как хочешь, если ты вообще хочешь это как-то называть… я бы… Он выглядит одновременно полным надежды и готовым к отказу, и я по-прежнему не понимаю. Я и себя не понимаю. Но я тоже не хочу притворяться, что он не существует. Хотя нет ничего хорошего в том, чтобы продолжать общаться, не давая этому определение. Это не может закончиться ничем хорошим. И, возможно, если бы это случилось несколько месяцев назад, когда мой мозг был более упорядочен, у меня бы хватило здравого смысла сказать, что это плохая идея, что мы должны оставить друг друга в покое. Что прошлое — это прошлое, что раны, которые мы нанесли, слишком глубокие, и нам нужно отпустить друг друга несмотря на то, что мы теперь снова живём в одном городе. Но мой мозг — странная субстанция, которую я никогда до конца не познаю. — Мы можем иногда встречаться, — говорю я ровным голосом. — Правда? Я киваю. — Я не против. — Окей. Круто. — Внезапно Исак морщится. — Так что, мы действительно в чём-то разобрались? Я со смехом пожимаю плечами. — Кто же знает. По крайней мере мы высказались. — Да. — Он улыбается, и эта осторожная улыбка слишком тёплая для декабря. — Так и есть. Куда я иду? Куда мы идём? Полагаю, поживём-увидим.