All Stories Are Echoes

В комнате очень тихо. Тишину нарушают лишь стук столовых приборов и мои попытки не жевать слишком громко. Боже, не могу дождаться, когда литий полностью исчезнет из моего организма, и я перестану так болезненно чувствовать неловкие ситуации. Я отправляю в рот ещё один кусок курицы в соусе тикка масала. Мама ходила на кулинарный мастер-класс. Мне и правда нужно будет взять у неё рецепт. Меня посадили напротив Исака. Он старается сконцентрироваться на своей тарелке. На нём оливковый свитер, который вообще-то выглядит очень хорошо. Интересно, кто выбирает ему одежду. Точно не он сам. Мама делает глубокий вдох. Ещё одна попытка завести разговор. — Как твоя поездка на поезде? — спрашивает она меня. — Хорошо. Я понятия не имею, что она думала, когда сделала это. Я не сказал ей, что мы с Исаком не разговариваем. Но совершенно очевидно, что она пытается заставить нас общаться. Это отвратительно, но, честно говоря, я немного впечатлён. Это напоминает сюжет фильма. Похоже, мои вкусы немного передались и ей. — Красивые пейзажи? — предпринимает она очередную попытку. Я ловлю её взгляд, и она криво мне улыбается. — Невероятные, — отвечаю я. — Исак! — восклицает мама, и он поднимает голову, широко раскрыв глаза. — Какие у тебя планы на Рождество? Я вижу страх в его глазах. Что она позовёт его на праздники. И он уже спрашивает себя, во что вляпался. — Хм… я пойду к отцу. И с мамой увижусь. — Как у них дела? — Нормально. — А как твоя мачеха? — Хорошо. — Он проглатывает еду, понимая, что ему нужно сказать что-то ещё. — У неё всё хорошо. — А твоя сводная сестра приедет на праздники? — Нет. Она поедет к своей девушке. — Это мило. — А… вы двое что будете делать? Я беру свой стакан с водой и поднимаю брови, вопросительно глядя на маму. Она откидывается на спинку стула, глядя на меня. — Закуски? Киномарафон? Пижамы? — предлагает она. Я киваю и говорю: — Не забудь про рождественскую ярмарку. — Как я могу забыть? Мама переводит взгляд с меня на него и обратно. Я легко могу изображать, будто всё нормально — в конце концов, я занимаюсь этим как минимум десять лет. У Исака нет подобного преимущества. У него всегда было такое открытое лицо. Я мог читать его как книгу с того первого раза, когда заметил на себе его взгляд в школе. Я вижу, как у мамы меняется выражение лица. Теперь оно хитрое и решительное. Единственный вопрос — кого она выберет своей жертвой. Изображая безразличие, мама говорит: — Так что, Исак… ты всё ещё встречаешься с тем стариком? Исак давится едой. Он чуть ли не выплёвывает курицу, но в последний момент умудряется её проглотить, прижав кулак ко рту и закашлявшись. Интересно. Он же говорил, что ни с кем не встречается. Мама невозмутимо продолжает. — Всё в порядке, дорогой? — Мм. — У него покраснели щёки, и это забавляет меня. Он делает большой глоток воды, потом замечает, что мы с мамой смотрим на него. — Я не… я же говорил, что мы не встречаемся. — О, ну ладно. Ты всё ещё спишь с тем стариком? Он поворачивается ко мне, но нет. Я не буду помогать ему выпутываться. Это слишком весело. Я улыбаюсь и жду, наблюдая, как он продолжает волноваться. Исак берёт паузу, потом говорит: — Он не старый, и нет, всё закончилось летом. — Он был старым? — спрашиваю я маму. Она закатывает глаза и берёт бокал с вином. — Лет сорок пять, как минимум. У меня от восторга падает челюсть, а Исак возмущённо протестует. — Ему всего лишь сорок исполнилось в прошлом месяце. Мама наклоняется ко мне и доверительно сообщает: — Это один из его руководителей. — Какой скандал, — ахаю я. Исак качает головой, глядя на нас. — Так вот как всё будет? Вы объединяетесь против меня. — Именно, — говорю я, в то время как мама отвечает: — Мы не объединяемся против тебя. — Ага, ну, конечно. — Что? — дразню его я. — Ты собираешься спросить мою мать, когда она в последний раз заводила интрижку с кем-то неподходящим? Исак отшатывается. — Нет, конечно же, нет… Я смотрю на маму и поднимаю бровь. Спустя мгновение она начинает хохотать. — Ты, должно быть, шутишь. — Это твоё наказание за то, что обманула меня. Она откидывается на спинку стула, обдумывая мои слова. Потом фыркает. — Да пошло всё, вы оба взрослые. С кем-то неподходящим? — Ага. — Мне интересно. Я не из тех, кто отказывается верить, что их родители — люди с огромным опытом. На лице Исака написано что-то среднее между неверием и любопытством. Мама вдруг закрывает лицо рукой. Я вижу, как под её пальцами разливается румянец. — О нет. — Вот теперь тебе придётся сказать, — настаиваю я. Опустив руку, мама поднимает глаза к потолку, словно что-то там может придать ей сил. — В общем… Боже, я надеюсь, ты этого не помнишь, но… Когда тебе только исполнилось восемнадцать, ты всего однажды ходил на приём к этому психотерапевту. И он был таким ужасным, что… — Она поднимает руку. — Ничего хорошего. Внезапно меня осеняет. — Тот, который сказал, что мне нужно принять, что уход отца — это моя вина? — Чёрт. Ты помнишь. — Только не он. — Я это не планировала. Но неделю спустя я ехала мимо его офиса, и он шёл к машине, и я была в такой ярости, что затормозила и выскочила из машины, чтобы высказать ему всё. И… я не могу этого объяснить. В одну секунду я ору на него, а через мгновение мы уже на заднем сиденье его машины… Исак одновременно стонет и смеётся. Даже я не могу сдержаться и роняю голову на руки. — Нет. Нет, нет, нет. — Не могу поверить, что только что рассказала об этом. Я никогда никому не рассказывала. Это одна из материнских неудач, которые нужно унести с собой в могилу. Трахать говёного мозгоправа своего сына на заднем сиденье его седана. А потом мы все начинаем хохотать. Мы ничего не можем с собой поделать. И смеёмся сильнее и сильнее, пока Исак не начинает икать, а мама не поворачивается боком, сжимая рукой живот. Я ничего не вижу вокруг, потому что, когда я смеюсь от души, у меня закрываются глаза. Не знаю, как они, но я смеюсь, пока у меня не начинают болеть рёбра, и это изумительное чувство. Я раньше часто так смеялся, только вот, кажется, что с последнего раза прошло очень много времени. Наконец вытерев глаза и отдышавшись, я заставляю себя сесть прямо, хотя и продолжаю хихикать. Мама и Исак в похожем положении. — Уговор есть уговор, — говорит мне Исак. Несколько кудряшек упали ему на лоб. — Ты обо мне? — спрашиваю я, качая головой и разыскивая вилку. Она упала с тарелки на стол. Я вытираю её салфеткой. — Я никогда не спал ни с кем неподходящим. Мама и Исак издают похожие смешки. И глазом не моргнув, я заканчиваю предложение: — Я сам всегда тот неподходящий человек, с которым спят люди. Мама фыркает, а Исак говорит: — Соглашусь с этим. Я смотрю на него, и он улыбается. Наглый мерзавец. — Вот теперь настоящее испытание, — говорю я. — Назовите мне последний фильм, который каждый из вас посмотрел? Исак съёживается, а мама говорит: — Я сейчас усердно продираюсь сквозь сборник короткометражных фильмов Бергмана. Исаку становится ещё более неуютно. — Ну и какая примитивная ерунда станет твоим ответом? — дразню его я. Он пожимает плечами, признаваясь: — Я даже не помню. Когда я в последний раз ходил в кино, было лето, и там шло что-то о супергероях. Так что давай. Расскажи нам, что впечатляющего смотришь ты. — Хм, днём я смотрел фильм «Ведьмы»*. — Исак издаёт громкий стон, сопровождающийся закатыванием глаз. Я поднимаю брови, искренне удивляясь. — Что? — Ты так много раз заставлял меня его смотреть. — Неправда! — Каждые шесть месяцев. Как по расписанию. — Ну это немного! — Много, если ты не одержим фильмами. А потом в аспирантуре мне пришлось посмотреть его снова. — Исак содрогается, не понимая, как неразумно себя ведёт. — Это блестящий фильм. — Да? И даже финальная часть о том, что несчастные женщины, подверженные истерии — современные ведьмы? — Ну, фильму сто лет, конечно, он устарел… — Исак смотрит на мою маму так, будто он выиграл, и я тут же начинаю возражать, обращаясь к ней. — Это шедевр. — Я никогда его не смотрела, — говорит она. Я заметно оживляюсь. — Мы можем посмотреть его вечером! Или сделать его частью рождественского киномарафона. Исак качает головой. — Бегите, — говорит он маме. — Бросайте дом. Скорее на улицу. — Ты по-прежнему всё излишне драматизируешь, — раздражённо говорю я. Он несколько секунд ковыряет вилкой еду в тарелке, потом смотрит на меня исподлобья. — А ты по-прежнему заставляешь людей смотреть фильмы ради технических деталей и игнорируешь проблемные моменты, связанные с ними. — Это не так. — Я перевожу взгляд с него на маму. — Когда я такое делал? На этот раз они закатывают глаза с идеальной синхронностью. — Немецкий экспрессионизм, — бормочет Исак. Мама откидывает голову назад. — «Голем»**. — «Носферату»***. — И что с ними не так? — возражаю я. — Ой, ну не знаю, — говорит мама. — Неистовый антисемитизм? — Ну… — Бертолуччи, — говорит мама Исаку, не собираясь останавливаться. Он роняет вилку. — Боже, я и забыл. Теперь у меня флешбэки. — Он гений… — я пытаюсь им объяснить. Мама бросает на меня сердитый взгляд. — Он стал инициатором фактического изнасилования на экране. — Ну… да. Он это сделал. — И я даже не хочу говорить о тебе и Фон Триере… Я поднимаю руки, капитулируя. — Я завязал с Фон Триером. — Они с подозрением смотрят на меня. Спустя мгновение я сдаюсь. — Но «Рассекая волны»****… — Флешбэки, — повторяет Исак. — У меня посттравматическое расстройство из-за всех этих фильмов. — И ты думаешь, тебе тяжело? — вторит ему мама. — Я веду эту битву десятилетиями. Чувствуя опустошение, я думаю о всех днях, когда я был так счастлив поделиться с ними фильмами. Они правда всегда были несчастны? Я думал, им нравилось смотреть со мной кино. Но тут Исак говорит: — Не мне об этом говорить. Мне нравятся «Трансформеры». Мама издаёт звук, будто её тошнит, а я улыбаюсь. — Сколько из них ты заставил меня посмотреть? — Ох… шесть или семь? — И они до сих пор их снимают. У меня было четыре года без «Трансформеров». Хорошие годы! — Ну они же тебе не нравятся на самом деле, — поражённо говорит мама Исаку. — Нравятся, — отвечает он, хитро улыбаясь. Я качаю головой. — Они забавные. Над ними не надо думать. Там всё взрывается пару часов. Я не выше этого. — А всё началось с его влюблённости в Шайю Лабафа, — встреваю я. Исак пожимает плечами, не отрицая. Внезапно я снова воодушевляюсь. — Кстати, раз уж речь зашла о Фон Триере… — О боже, — стонет Исак, а мама бросает в меня кусочком лепёшки. . Исак передаёт мне стакан, и я вытираю его посудным полотенцем. Мама, взявшая моду вмешиваться в чужие дела, сослала нас на кухню мыть посуду, пока сама смотрит телевизор. Конечно, это справедливо — хотя я бы и так помог ей убраться — но она всерьёз решила заставить меня общаться с Исаком. Мы мало говорим теперь, когда остались вдвоём. Ужин прошёл хорошо. Когда мы смогли рассмешить друг друга, всё стало нормально. Вообще-то по-настоящему приятно. Все были счастливы, и это казалось естественным. Ситуация перестала быть неловкой, и всё стало… как раньше. Однако теперь, когда здесь только мы, неловкость, разумеется, вернулась. — Так что, она просто позвонила и пригласила тебя? — спрашиваю я. — Нет. Рядом с моим домом есть кафе. Я каждое утро покупаю там кофе. Она иногда там бывает. Я встретил её сегодня, и она спросила, не хочу ли я зайти. Прошло довольно много времени, так что… — Исак поджимает губы, нахмурив брови. — Это проблема? Я думаю над его словами. То есть на самом деле тут и думать не о чем. Мама была права. Тот факт, что между мной и Исаком всё закончилось, не означает, что она обязана отказаться от всех чувств к нему. — Если это делает её счастливой, — говорю я, — то практически всё не проблема. — Я не думал, что она… хм… соврёт. Фыркнув, я ставлю стакан в шкаф. — Ну да, у меня такая привычка появилась по чистой случайности. Я тебя умоляю. Если ты не думал, что моя мать может быть безнравственной, то ты просто не видишь ничего дальше собственного носа. Исак кивает, передавая мне тарелку. Очевидно, что мне не избежать воспоминаний о тех временах в старой квартире, когда мы вместе занимались домашними делами. Стояли у нашей маленькой раковины, тесно прижавшись друг к другу, и Исак жаловался, что не может ничего помыть, потому что ему не пошевелить рукой. Я даже не осознавал, что мы оказались в нашем старом положении. Он моет, я вытираю. — Так что, — говорю я. — Тот старик, с которым ты встречался. — Исак роняет голову себе на плечо. — Прости, с которым ты спал. — Мне вообще не следовало говорить ей об этом, — бормочет он, яростно оттирая тарелку. — Я даже не помню, как это случилось. — Тебе не кажется странным, что ты рассказываешь моей матери о каком-то старом чуваке, с которым занимался сексом? — Я не… — сердито восклицает Исак. — Я не использовал такие слова. И если ты хочешь поговорить о странностях, то спрашивать свою мать о ком-то неподходящем, с кем она спала, гораздо более странно. Я выжидаю секунду, потом говорю: — Так что там с этим стариканом… — Боже мой. Окей, ладно. Он просто парень с работы. Милый. Симпатичный. Это случилось. Потом он встретил кого-то своего возраста, и это прекратилось. Вот и всё. У него краснеют уши. Мне изо всех сил приходится сдерживать улыбку. — Тебя бросили, потому что ты слишком молод. Вау. — Меня не бросили, мы не встречались. Я знаю, что ты делаешь, перестань. — Я ничего не делаю. Ты сказал, он был одним из твоих руководителей? — О господи. Да, это был не самый умный мой поступок. Окей? Ты хочешь продолжить? Потому что если да, то я переведу стрелки на тебя. — Я признаю свои ошибки. — Ну ты же особенный, — бормочет Исак. Я смеюсь. — Конечно. Просто ты берёшь свои ошибки, посыпаешь их блёстками и превращаешь в истории. Всё просто. Исак качает головой, жуя нижнюю губу. Ему наконец удаётся смыть грязь с тарелки, и он споласкивает её. — В общем… твоя мама сказала, что ты больше не работаешь над фильмом? — Хм… нет. — Что случилось? Я стряхиваю капли воды с тарелки. — Всё стало немного… слишком. То, как много моей истории они использовали. Как я и сказал, ты берёшь свои ошибки и сочиняешь историю. Это не то же самое, как если кто-то другой берёт их и присваивает себе. То есть… — поправляюсь я, — сначала мне это льстило. Но… потом были дополнения, о которых я не знал, и Метте включила в сценарий то, что было личным. Мы какое-то время не общались. — Обидно. Ты, кажется, был по-настоящему воодушевлён этим проектом. — Так и было. Полагаю, я кое-чему научился. Моя история — только моя. Лучше доверить её лишь себе. — А что же делать остальным? Нам, обычным людям, которые не являются рассказчиками? Кто расскажет наши истории? — Ох, вы так и умрёте в темноте и забвении. — Исак брызгает на меня водой, и я, вскрикнув, отворачиваюсь. — О нет! Моя рубашка! Моя новая красивая рубашка! — Она не новая. Я её уже видел на тебе. Изгибая бровь, я говорю: — Обращаешь внимание на мою одежду? — Нет, я просто… её запомнил. Я осматриваю себя. — Её сложно назвать запоминающейся. — Ты прав. Наверное, нет. Я киваю, не зная, что делать дальше. Я отставляю тарелку, потом встаю на цыпочки. — О как. Только не говори маме, но с верхних полок надо бы вытереть пыль. — Ну, ты уже там. — Ты же меня знаешь. Я безалаберный. Я могу делать только что-то одно. Я могу либо помогать с посудой, либо вытирать пыль со шкафчиков. Ты действительно хочешь остаться один на один с этими тарелками? — Ты такой смешной, — говорит Исак. От этих слов я немного горжусь собой. — Я да. Он улыбается и передаёт мне вилки. . Я стою позади, когда мама поднимается с кресла, чтобы обнять Исака. — Спасибо, что пришёл, дорогой. Было приятно тебя увидеть. — Спасибо за ужин, — говорит он и целует её в щёку. Я ошарашен. Это такой взрослый жест. Я пытаюсь представить семнадцатилетнего Исака, как ни в чём не бывало целующего кого-то в щёку на прощание. Картинка не складывается. Он тогда считал себя слишком крутым для такого. Он уже не тот человек, каким был раньше. Странно, что такая мелочь заставила это осознать. — Не злишься на меня? — бормочет мама, гладя его по спине. Исак делает шаг назад и вскидывает брови. — Нет, — вздыхает он. — Но вам следует знать, что ваш сын назвал вас безнравственной. — Предатель, — тихо бормочу я. Кажется, я до сих пор под впечатлением от осознания, что годы прошли. Умом я, разумеется, это понимаю, но иногда явное напоминание об этом поражает. Исак оборачивается и на мгновение встречается со мной взглядом. Он замирает — у меня что-то с лицом? Я внезапно стал открытой книгой? Но он лишь улыбается, криво, вежливо, потом направляется к прихожей. Я отхожу в сторону, чтобы он мог пройти. Он подходит к двери, чтобы надеть ботинки, и я опираюсь на стену. Годы. Как такое происходит? Я вдруг понимаю, что мама делает какие-то странные движения головой. Я хмурюсь, глядя на неё, и она многозначительно кивает в сторону Исака. Боже, не знаю, чего она хочет, но понимаю достаточно, чтобы почувствовать некоторую неловкость. Так что я отлипаю от стены и подхожу к нему, когда он открывает дверь. — Я тебя провожу, — говорю я. Исак останавливается на мгновение, одной рукой держась за ручку, а второй — дёргая свой капюшон. — Окей, — удивлённо говорит он. Он выскальзывает наружу и оборачивается. — Ты собираешься это сделать, не обуваясь? — Очевидно, — отвечаю я. — Мамина обувь мне явно не налезет. — Её сапожки выглядят как кукольные туфельки рядом с моей ногой. Я ступаю на верхнюю ступеньку, и вау, там холодно. Я закрываю за собой дверь, стоя в носках на крыльце и не желаю пускать зиму в дом. Обхватив себя руками, я пытаюсь решить, что делать дальше. У входа припаркована машина Исака. Если бы я пришёл с этой стороны, я бы увидел её и никогда бы не зашёл в дом. И… я думаю, это было бы обидно. Исак стоит на дорожке, застёгивая пуговицы на куртке. — Ну… вечер был хорошим. Я киваю. — Да. Я… рад, что мы это сделали. Он слегка кивает, потом улыбается. — Тебе стоит вернуться в дом. Ты слишком худой для такой погоды. — Отъебись, я не… ну да, я слишком худой, но… — Я растираю пальцами руки. — Я в порядке. Исак несколько раз обматывает шарф вокруг шеи и, чуть склонив голову, смотрит на меня. Он снова кивает и делает шаг назад. — Ладно, мне пора. — Пора домой смотреть какой-нибудь ужасный фильм Майкла Бэя. — Точно. — Я так и знал. — Нет… Не знаю. Мне пока не хочется домой. Возможно, я пойду куда-нибудь в поисках неприятностей. — Что для тебя теперь неприятности? Ты такой взрослый и ответственный. Неприятности для тебя — это, наверное, выпить чашку чая в девять часов и почитать научный журнал. — Ну, я влипаю в неприятности. — Не верю, — смеюсь я. — Ну, может, не так, как раньше, — признаёт Исак. — Но я не был слишком умным, когда был моложе. — Конечно. Ты принимал ужасные решения. Он смотрит на меня и говорит: — Не все они были плохими. На что я там злился? Исак внезапно смеётся и заявляет: — Я знаю, что сделаю. — Ну давай. Расскажи, в какие ужасные неприятности ты собираешься вляпаться? — Ни в какие. Я поеду в парк Вигеланда. Я много лет там не был, и всё время думал об этом с того для, как ты его упомянул, но так как ты меня не пригласил… — Это общественное место. Для него не нужны приглашения. Исак пожимает плечами и делает ещё один шаг назад. — Вот что я сделаю. Я пойду бродить по парку, и смотреть на странные скульптуры, и самообразовываться, и всё такое. — Можно я тоже пойду? — говорю я. Кажется, будто в воздухе что-то странно накренилось. Будто я покачнулся, даже не двигаясь. Мы оба оказались в ловушке этого непонятного момента, и теперь кажется, что дальнейшая жизнь пойдёт по одному из двух сценариев. Это продолжается всего секунду. Исак моргает, потом говорит: — Да. Конечно. И теперь я пытаюсь обрести равновесие, и, думаю, он тоже. Я только что перевернул всё с ног на голову, не так ли. И что нам теперь делать? Словно не веря тому, что вообще могу говорить, я бормочу: — Пойду возьму свои вещи. — Ага. Тебе, вероятно, понадобятся ботинки. Я пытаюсь ответить, но не могу ничего придумать, так что просто захожу в дом, чтобы взять одежду и трость.