All Stories Are Echoes

— Прости, что? — я поднимаю голову и недоумённо моргаю. Остальные смеются. Не со зла, я уверен, но их смех задевает какую-то чувствительную часть меня. Что-то во мне повреждено, и я не хочу, чтобы люди смеялись. Фруде весело смотрит на остальных. — Просто проверяю, ты ещё с нами или нет. — Ага. — Я откидываюсь на спинку стула, улыбаясь. Просто продолжать улыбаться. Я всегда так делаю. — Всё ещё с вами. Просто долгая неделя выдалась. — Чем ты занимался? — спрашивает Грете, делая глоток пива. — Это не связано с работой. Просто дела. — Какого рода? — Скучные дела. — Я беру пиво. В ресторане не слишком шумно. Мы хорошо слышим друг друга, а сверху раздаётся музыка Яна Гарбарека. Всё очень по-взрослому. — Расскажи мне ещё про фильм. — Пробы были… — Фруде замолкает, кивая головой. — Парнишка, — говорит Грете. — Да, — соглашается Метте. — Парнишка? — я перевожу взгляд с одной на другую. Метте пожимает плечами, а Фруде говорит: — Был один парень, который всех поразил своими пробами. — Серьёзно? — Так и есть, — говорит Грете, и это значит, что он был великолепен. — На роль Андерса или…? — Да. — Он прочитал свой отрывок, и мы поговорили, и когда он ушёл… — Метте приподнимает плечи. — Это было очевидно. — Чем он так отличался от остальных? — с любопытством спрашиваю я. Метте задумывается, потом начинает говорить. — Он думал об этом. О герое и истории. Без наглости, ну, знаешь, как это порой бывает с парнями, когда они приходят на прослушивание. Несколько дней назад мы разослали сцену с пометками, и другие парни… В основном все были хороши. Был один, который начал очень глубоко копать, буквально зациклился на этом, но я не могу его винить. Сколько, блядь, в этой стране снимается фильмов с темнокожим главным героем? А потом пришёл этот парнишка, ему 19 — и он выглядит на свой возраст — но он очень сдержанный. Я сначала этого не заметила, пока он не начал читать. А он просто… стал героем. Невероятно очаровательный, такой… настоящий. А потом у него были вопросы по поводу сцены. Почему она была так написана. И у него были свои замечания. Я подумала, что это очень дерзко, но после того, что он показал нам, я не собиралась спорить. — И что он говорил? — Ему просто было интересно, что движет этим героем. — Но он верно подметил, — вмешивается Грете. — Про то предложение. Что это звучит неестественно. — Чёртов парнишка, — говорит Фруде, но беззлобно. Мне любопытно. Ничего не могу с собой поделать. Мне нравятся эти люди. Я хочу, чтобы их проект стал успешным, и если какой-то парень поможет в этом, то всё к лучшему. Я хочу знать, что у них всё получается, пусть я больше и не работаю с ними. Грете легко пинает меня под столом. — Хочешь посмотреть? — Пробы? — Нет, выступление моего приёмного сына в кабаре. Да, пробы. — Ну, я бы не возражал и против выступления в кабаре. Грете достаёт телефон, и, пока Фруде и Метте обсуждают места для съёмок, что-то ищет в нём. Я чувствую некоторую нервозность. Этот мальчик будет играть версию меня. Версию моей жизни с жёлтыми занавесками. — Вот, — она передаёт мне телефон. Он симпатичный. Ну, для девятнадцатилетнего. Стройный, одетый в чёрный джемпер и джинсовую куртку. Мне интересно, добавили ли они это в описание героя, которое разослали претендентам на роль, или это просто совпадение. Стрижка очень короткая, высокие скулы. Он сидит за столом, перед ним листы с текстом. Мне не стоит смотреть. Сегодняшний день и так уже достаточно странный. Но разве я когда-то удерживал себя от того, чтобы сделать то, чего не стоит? Я нажимаю на воспроизведение. Я слышу голос Грете. — Начинай, когда будешь готов. Молодой человек берёт паузу. Потом он собирает листы сценария и встаёт. Он огибает стол, таща за собой стул, усаживается на него верхом. Делает это беззаботно, будучи уверенным в своём теле так, как только подростки это могут. Его лицо меняется. Глаза загораются, улыбка трогает губы. Будто он знает какую-то неизвестную вам шутку или собирается вам её рассказать. Бля… Это как смотреть на себя десятилетней давности. — Андерс, — говорит Грете с ровными интонациями человека, который никогда не был актёром, — тебе нужно отнестись к этому серьёзно. Он беспечно улыбается. — С чего мне это делать? — И он правда Андерс. Он влез в кожу своего героя, это очевидно. — Ты вломился в чужой дом. — Да. — И? — И что? — И это неправильно. — Но никто не пострадал… — Ты не можешь так думать. Люди, которые там жили, были бы в ужасе, узнав, что кто-то проник в их дом. На его лице появляется намёк на колебание. Но он исчезает практически мгновенно. Парнишка хорош. — Никто не пострадал, — настаивает он. — Успокойся. Не надо так переживать. — Лучше так, чем как ты. Ты вообще ни о чём не переживаешь. Он изумлённо моргает, глядя на Грете за кадром. — Серьёзно? Ты так думаешь? Что я ни о чём не переживаю? — Так и есть. Мальчик улыбается, криво, горько. — Да… — Он с шумом выдыхает воздух через нос. — Я переживаю из-за всего. Я переживаю о том, что важно. — Например? — Например о том, что останусь в больнице до конца своей грёбаной жизни. Как тебе? Я не переживаю, если кто-то открыл мою заднюю дверь, потому что я пожалел денег на нормальный замок. Я переживаю о своих родителях. Я переживаю, что моя идиотка сестра получает по мозгам за то, что носит никаб. Я переживаю о том, что стану настолько безумным, что у меня не будет и минутной передышки. Но я не переживаю из-за незнакомцев. — Ты слишком драматизируешь. Ты просто пытаешься меня разозлить. — Нет. Я просто говорю правду. — Нет… — Конечно, да. Ты просто забыла, как выглядит правда… — В этом месте он замолкает, сжимая листы с текстом в руках и хмурясь. — Ты готов продолжать? — спрашивает Грете. — Да, просто… — Он поднимает голову, и теперь он кажется совершенно другим человеком, чем мгновение назад. — Разве не странно, что здесь говорится об этом? Я просмотрел весь сценарий и… кажется, что этому предложению здесь не место. Повисает удивлённая пауза, потом Фруде спрашивает: — В каком смысле? — Ну… для меня… Андерс, кажется, никогда не хвастается, когда он стабилен, так? Это случается с ним, только когда он на пике. Но это происходит с ним гораздо позже в истории. Так что мне просто кажется это немного странным. — Он опускает голову. — Простите, я не хотел… Я просто продолжу читать… — Нет, — говорит Фруде. — Как ты думаешь, что бы он сказал здесь? — Я? — Да, ты. Мальчишка шире раскрывает глаза, потом жуёт нижнюю губу. Уже через мгновение он снова принимает знакомую позу, но его тон уже не такой вызывающий. — Конечно, да. Я говорю тебе правду, ту, какой я вижу её сейчас. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Грете, и, если ей неприятна эта импровизация, она никак этого не показывает. — Правда субъективна. Все это знают. Или же они пытаются тебе что-то продать. — Он озорно улыбается. — Но каждый раз правда разная. — Он делает паузу, внезапно погрустнев. — Как например… мне не стоило проникать в чужой дом. Я не хотел тебя напугать. Просто это казалось хорошей идеей, а теперь мне херово, потому что ты на меня злишься. — Я… мне бы просто хотелось, чтобы ты думал, прежде чем делаешь что-то. Андерс смотрит практически в камеру и говорит: — Да, но разве это был бы я, если бы делал так? В этом вопросе слышится отчаяние и немного страха. Кто я, если не человек, который рискует? Кем я буду, если я тот человек, который всегда говорит нет? Мой палец останавливает видео ещё до того, как я решаю это сделать. Когда Грете спрашивает, что я думаю, я нахожу в себе силу поднять голову и слабо промямлить, что всё довольно хорошо. Я отдаю ей телефон. Я никак не показываю, что внезапно совсем не уверен, кто же я. Или, что ещё хуже, кем я хочу быть на самом деле. . Грете выходит на улицу покурить, и я иду с ней, чтобы подышать свежим воздухом. Внутри слишком душно. Хотя проблема не в ресторане, я это знаю. Проблема во мне. Я чувствую себя пойманным в ловушку. Она прикуривает сигарету, предлагает мне одну, но я качаю головой. Я уже довольно давно не курил. Если закурю сейчас, у меня всё поплывёт перед глазами. Я пытаюсь найти звёзды, но безуспешно. Сегодня пасмурно, и свет фонарей отражается от облаков. — Что на тебя нашло? Я смотрю на Грете. Она ковыряет носком ботинка землю, опустив руку с сигаретой. По выражению её лица понятно, что мне нет смысла притворяться. — Просто немного не в себе. — Из-за видео или чего-то ещё? — И то, и то. — Хочешь об этом поговорить? Да и нет. Я обдумываю её предложение, потом задаю вопрос: — У тебя когда-нибудь была любовь всей жизни? Ну, то есть… твоя любимая женщина… ты смотришь на неё и знаешь, что она особенная, что у тебя никогда не будет никого лучше? Грете качает головой. — Нет. Я люблю её. Я хочу прожить с ней до конца жизни. Но я взрослый человек. Я знаю, что на самом деле не существует такого понятия, как «любовь всей жизни». А если бы и существовало, ты бы не понял этого, пока не умер, имея на руках всю информацию, но и тогда бы не осознал. Потому что был бы мёртв. — Именно. Я это знаю. Но у меня была любовь всей жизни. — Правда? — Да. Мы были вместе три года, потом расстались, потому что… потому что я был болен. Если бы у меня не было биполярки, мы, наверное, уже были бы женаты и завели детей. Но этого не случилось, потому что мы расстались, и это одна из самых ужасных вещей, случившихся со мной. Хуже только смерть отца. И существует вероятность, что я так говорю лишь потому, что так полагается. Но этот парень… Исак. Он хочет попробовать снова. Грете щурит глаза, поднося сигарету ко рту. — А ты? — А я, блядь, не знаю, — беспомощно отвечаю я. — Отношения закончились не без причины, не так ли? Отношения не заканчиваются просто из-за чего-то одного. — Но наши закончились. Мы были счастливы. Мы были так счастливы, а потом я сильно заболел, и он больше не мог с этим справляться, и я… Мы оба слишком остро отреагировали. Мы оба в один и тот же день. А спустя несколько дней я уехал в Швецию. — Я тру рукой лоб. — Отказывался говорить с ним. Отказывался признать, что тоже несу за это ответственность. — Должна тебе сказать, что я не фанатка возвращаться к вещам, которые закончились. Из этого никогда не выходит ничего хорошего. — Я знаю. Именно это я ему и сказал. Всё закончилось плохо не просто так, и даже мысль о том, чтобы начать что-то снова… это безумие. Это нелогично. Она выдыхает дым в сторону. — Я чувствую, что сейчас последует "но". Я пожимаю плечами, покачивая трость. — Но… я знаю, что он любовь всей моей жизни. Грете тихо смеётся. — Эвен, это звучит так по-детски. — Я это знаю. Знаю. Просто я… всегда кидаюсь в крайности, разве нет? Мне было так плохо последний год на литии, потому что он всё усредняет, а я не такой. А теперь у меня перед глазами маячит нечто небезопасное и сложное, и это похоже на тест. — Какой тест? — Тест на то, что я собой представляю. Грете роняет голову на плечо. — Боже, я так рада, что никогда больше не буду молодой. Эвен, вот тебе мой бесплатный совет — не делай этого. Ты хороший парень. — Она хлопает меня по руке. — Ты отличный парень. Если бы в тебе было больше уверенности, не вызванной химическим дисбалансом, ты бы, наверное, покорил весь мир. Ты заслуживаешь большего, чем вернуться назад и постараться исправить свои ошибки. Но. Я поднимаю на неё глаза, потом спрашиваю: — Но что? — Но я смотрю на тебя и уже знаю, что ты собираешься сделать. Как и ты. — Она делает глубокую затяжку, скуривая за раз примерно сантиметр сигареты, потом наклоняется вниз и тушит её о подошву ботинка. Убрав остаток сигареты в пачку, Грете кивает в сторону ресторана. — Пойдём обратно? Мне нужно несколько секунд, чтобы принять решение, потом я качаю головой. Она кивает, словно я совершенно её не удивил. — Ну, не пропадай. — Она направляется к двери и кидает через плечо: — Если решишь, что готов к чему-то новому, я знаю шикарного гендерквира — профессора скандинавской литературы, который изменит твою жизнь. Грете заходит внутрь, оставляя меня дрожать на тротуаре. Что я делаю? Я не знаю. Кажется, мой мозг окутан туманом, отличным от того, чему я был рад раньше. Кажется, будто я корабль, плывущий в тумане по морю, полному рифов. Мои пальцы сжимаются вокруг рукоятки трости. Я медленно поворачиваюсь и иду прочь. Засовываю руку в карман. Вынимаю телефон. Когда я дохожу до угла, мне приходится остановиться. Палец зависает над экраном, собираясь нажать на «Позвонить». Я закрываю глаза и нажимаю на экран. Я подношу телефон к уху, сильно зажмуриваясь. Раздаётся три гудка, прежде чем трубку снимают, а потом следует несколько секунд, прежде чем я слышу нерешительное «алло». — Можно я приду к тебе? — спрашиваю я.