All Stories Are Echoes

«Принц никогда не встречал более красивой женщины. Она была роскошна, и каждый изгиб её тела окутывали шелка, а каждый палец украшали кольца. Когда она удостаивала вас взглядом, это походило на молнию, разрезающую небеса, или на первые аккорды «Hard Day’s Night». Она была умна и сладострастна, и её улыбка дарила столько обещаний, что ни один разумный человек не поверил бы, что их можно выполнить. Но когда она улыбалась, Салим ничего не мог с собой поделать и верил этим обещаниям». «Куртизанка никогда не встречала более красивого мужчины. Он был молод, а взгляд его был чистым и честным. Он выглядел как человек, который пишет стихи, и вкладывает в каждое слово душу, и верит в силу письма. То, как он смотрел на неё, заставляло её смеяться — он был поражён, и к подобной реакции она привыкла, но также в его глазах читалось искреннее обожание. Это было для неё непривычно. Когда она смотрела на него, Анаркали думала, что принц готов ради неё на всё. Она ещё не знала тогда, что и сама будет готова на всё. И что именно это приведёт её к краху». Я верчу ручку между пальцами. Это плохо. Бросив ручку на стол, я зарываюсь пальцами в волосы и тяжело вздыхаю. Да, конечно, мама сказала, что написанное мной не обязательно должно быть великолепно, но у меня есть собственные стандарты. А это и рядом не стояло. Это прозаично, а хуже всего то, что это скучно. Я бы не стал такое читать. Я не копаю слишком глубоко. Мне хочется взять нож и вонзить его прямо в сердце истории, поворочать им там какое-то время, пока не появится довольно большая дыра. После этого я хочу наполнить её кислотой и продолжить наносить удары. Вот к какому уровню я стремлюсь. Поэтому я избегаю этого. Ради собственного психического благополучия. Разве творцы не должны погружаться в свою боль ради вдохновения? Я делал это раньше. Бог свидетель, что это так. Но если я сделаю это сейчас, я буду словно прыгать на лезвии бритвы. Меня не слишком беспокоит, что я могу перейти черту, разрезая себя пополам. Вместо этого я цепляюсь за банальности, которые люди слышали уже миллион раз. Я хочу дать людям такие версии историй, которые они не видели раньше. Я знаю, что это невозможно. Ничто не ново под луной и всё такое. Я принимаю это. Я принимаю тот факт, что люди слышали эти истории бесконечное количество раз. Это сознательный выбор. Так? Я опускаю руки и бьюсь головой об стол. Метте будет здесь минут через тридцать, чтобы забрать меня. Я готов, просто подумал, что попробую написать что-нибудь перед уходом. Даже если я не хочу, я стараюсь выплёскивать слова на бумагу, чтобы источник не засох. Большую часть времени я ненавижу себя за это. Я ненавижу слова, которые вижу, а потому ненавижу себя. Потому что это я на листе бумаги. Я даже не знаю, что говорю, и не знаю почему. То ли потому что я устал, или сошёл с ума, или у меня болит сердце, или что-то совершенно иное. Сегодняшний день не был слишком продуктивным. Я валялся на диване и смотрел фильмы. «Лиля навсегда», «Могила светлячков», потому что мне и так уже плохо. Теперь я готов свалить из дома. Иногда я так делаю — смотрю фильмы, которые точно вгонят меня в депрессию, чтобы испытывать большую благодарность, оказавшись потом в компании людей. Пойти выпить. С друзьями. А они мне друзья? У меня вообще есть друзья? Серьёзно? О боже, Эвен, мы что, опять будем наступать на те же грабли? Давай не будем. Просто не будем. Мне нужно общаться с большим количеством людей здесь. Если я собираюсь остаться. Зачем мне оставаться? Незачем. Мне стоит вернуться в Швецию. У меня есть друзья в Швеции. А есть ли? Если я хочу начать всё сначала, это должно быть место, с которым не связано моё прошлое. Я могу начать с чистого листа. Никто не будет меня знать. Жизнь с нуля. Однако есть ещё и реальность. И реальность такова, что мне нужно быть рядом с людьми, которым я небезразличен, чтобы я не оказался один, когда заболею. А я заболею. Это неизбежно. Я сделал это неизбежным. Что я делаю? Срабатывает домофон, и я никогда ещё не испытывал такого облегчения. Я вскакиваю из-за стола, и это ужасная идея. Я немного подворачиваю ногу в процессе и чувствую резкую боль. Да твою же мать, что за день… Что за неделя! Я, хромая, дохожу до двери и нажимаю на кнопку. — Слава богу ты здесь. Поднимайся, мне нужна минутка, и мы можем идти. Я отправляюсь в ванную. Глотаю таблетку Тайленола. Ничего более сильного, потому что я не хочу смешивать лекарства и алкоголь, который буду пить вечером. А я буду пить. Метте стучит в дверь, и я уже хочу крикнуть ей, чтобы она заходила, но понимаю, что это глупо, ведь замок закрыт. — Секунду, — кричу я. — Я вытираю руки полотенцем, а потом о штаны, пока иду по коридору. Одной рукой я открываю замок, другой — снимаю пальто. — Давай свалим отсюда. Эта неделя — просто какой-то совершенный кош… Я открываю дверь, и это не Метте. Это Исак. Конечно же. Я стою и чувствую, как отголоски злости начинают шевелиться внутри. Он поднимает на меня глаза и говорит: — Привет. — Что ты здесь делаешь? — ровно спрашиваю я. — Мне нужно было… — Тебе не следовало приходить. Он с шипением выдыхает, потом протягивает мне что-то. — Вот, возьми. Это лист бумаги, сложенный вчетверо. Я ничего не делаю, просто смотрю на него. — Что это? Исак практически впихивает его мне в руку, и у меня нет выбора, как только взять его, иначе он упадёт на пол. Когда лист бумаги оказывается у меня в руках, Исак отступает назад, поджав губы. — Что это? — повторяю я свой вопрос. — Сам посмотри, — Исак упрямо кивает. Я не хочу. Но я понимаю, что он не уйдёт, пока я этого не сделаю. Так что я разворачиваю его и смотрю, что там написано. Это его почерк, и лист исписан сверху донизу. Кажется, он сначала писал на разлинованных строчках, а когда дошёл до конца листа, вернулся назад и стал заполнять пробелы. Это имена. Весь лист переполнен именами, выведенными его почерком. Гертруда Стайн и Алиса Б. Токлас. Одиссей и Пенелопа. Джен Эйр и Рочестер. Мари и Пьер Кюри. Джонни Кэш и Джун Картер. Пол Ньюман и Джоан Вудворд. Хнумхотеп и Нианххнум. Кришна и Радха. Бенджамин Бриттен и Питер Пирс. Список всё продолжается и продолжается. — Что это? — спрашиваю я, пожав плечами. Взгляд Исака становится тяжёлым, а то, как он стискивает зубы, должно обратить меня в бегство, но я в своём собственном доме. Он тычет пальцем в лист. — Это люди, которые были счастливы. Он явно не выглядит довольным. Он на взводе, руки сжаты в кулаки. — Всё время, пока я тебя знаю, ты постоянно говорил, что история любви не может быть настоящей, если не кончается трагедией, и это, блядь, самая тупая вещь, которую я когда-либо слышал. История любви хороша, если люди любят друг друга. Вот так вот просто, и тебе нужно перестать вести себя как ребёнок. — Прости? — Счастье не бывает идеальным. Люди умирают. Все умирают, Эвен, это то, что происходит с каждым, но это не значит, что мы не можем быть счастливы, пока не умрём. Ты всегда думаешь, что знаешь, что произойдёт… — Я хочу открыть рот, чтобы возразить, но Исак перебивает меня. — Так и есть, ты всегда так делал. Ты предполагаешь, что случится самое плохое, потому что самое плохое уже случалось с тобой много раз, но это не всегда происходит. — Я не… — Как бы ты ни закончил сейчас это предложение, я всё равно разозлюсь, Эвен. Моя жизнь… моя жизнь не всегда была счастливой, так что я знаю, когда я счастлив, и я никогда, никогда в жизни не был счастливее, чем когда мы были вместе. И мы всё это просрали. Мы оба. Я больше, чем ты, я это знаю, мне очень жаль, но тот факт, что мы невероятно облажались, когда были детьми, не значит, что нам не стоит попытаться снова. Я хочу попытаться снова. Я не собираюсь бояться говорить, чего я хочу. Невозможно, чтобы ты был здесь, где я могу тебя видеть, где я могу к тебе прикасаться, где ты прямо передо мной, и я бы не говорил о том, чего хочу. Я никогда не переставал хотеть второй шанс с тобой, и, если ты думаешь, что я его не заслуживаю — это одно. Но если ты собираешься сказать, что не хочешь попробовать снова, потому что знаешь, что впереди, что всё плохо закончится, то иди на хуй. Потому что ты ошибаешься. Это необязательно должно стать трагедией. Люди могут становиться лучше. Всё может быть лучше. Если ты не хочешь принять меня обратно? Ладно. Это отстой, но мне придётся с этим жить. Но если единственное, что тебя удерживает от того, чтобы мы снова попробовали прожить лучшее, что случалось с нами, — это страх, что тебе будет больно, то ты идиот. Мы сами создаём будущее. Мы не обречены на повторение. Не обречены. Я жду, пока он закончит, сжимая список в руках. Я скольжу взглядом по именам. — Это… наивно, — говорю я. Исак снова раздражённо вздыхает и начинает отворачиваться. Потом останавливается. — Скажи, что не хочешь принять меня обратно. Скажи, что не хочешь попробовать снова, потому что ненавидишь меня. Или потому, что не чувствуешь ко мне того же, что я к тебе. — Исак… прошло много времени… — Я не об этом спрашиваю. — Прошло много времени, — повторяю я. — Я — не то, что ты хочешь. Исак впивается зубами в нижнюю губу. Потом резко пожимает плечами. — Подумай об этом. — Он делает шаг назад, и я хочу сказать, чтобы он не возвращался. Мне стоит сказать, чтобы он забыл мой телефон. Вместо это я смотрю, как он идёт к лестнице. Когда он доходит до неё, он оборачивается ко мне. — Эти люди из списка… Возможно, у них не было счастливого конца, как в одном из твоих фильмов, но их всех кое-что объединяет. Они не были трусами. Он бежит вниз по лестнице прочь от меня.