Цветы лучше пуль

Дрожащая рука тянется к потёртой книжице, из которой пробивается клочок семейной фотографии. Тёмно-карие глаза видят лишь мутные оттенки, переливающиеся в алых красках, и молодому человеку начинает казаться, что он уже не жилец. Изо рта вновь вырывается кипящая кровь, покрывая бледную кожу своими меткими, отрывистыми поцелуями, а глаза наливаются солёными слезами, перемешивающимися с грязью и холодным потом. Мерзкое месиво на лице притягивает нацистов, заставляет нервно и жадно прикусывать холодные губы, и один из них набирает слюну для плевка, но промахивается и оставляет ядовитую каплю рядом с каштановыми локонами, похожими на спутавшийся клубок ниток. Коннор отчаянно дёргает ногами, пытаясь высвободиться, но получает очередной удар в рёбра, скручивается, прижимая трясущиеся колени к исхудавшему телу, и сплёвывает желчный комок, вырвавшийся из глубины грудной клетки. Почерневшие ногти скользят по асфальту, цепляются за каждый предоставленный сантиметр, но колкий удар рукой вновь отдаляет парня от нужной вещицы. В голове непроглядная пустота: словно эти чёрные вороны выбили из него не только остатки съеденного сухого пайка, но и мысли, перемешанные в голове множеством бессонных ночей. Его дом словно никогда не засыпал — он и отец ждали новой волны, сложа руки на деревянном обеденном столе и попутно молясь Богу, на которого уже давно не стоило надеяться. Коннор хрипит, скалит зубы, сжимая тёмно-серую ткань изорванного пальто: он жалок, ничтожен и мелочен, по сравнению с этими неподвижными статуями, идолами, восхождениями нации. Его семью сравняли с пищевыми отходами и пожелали скорейшей гибели, пока те работали изо дня в день, чтобы добыть двухсотграммовый кусок чёрной буханки хлеба. Мокрые дорожки тянутся вдоль кожи, задевают созвездия родинок и разбиваются о подбородок, орошая почерневшие дороги умирающего города. Коннор оглушён — едкий смех офицеров звучит в его ушах колокольным звоном: организм выворачивает, и каждая клеточка тела ощущает изнеможение, озноб и подступающий жар. Парень видит, как его отец вырывает дубинку у одного из нескольких людей в чёрном и, зверски рыча, отталкивает его от себя, стараясь как можно скорее пробраться к изломанной фигуре сына. Хэнк сжимает кулаки, исчерпывая всю оставшуюся энергию, бьёт одного в нос, пробираясь сквозь смертоносные пакли с десятью длинными пальцами, и совсем рядом слышится отчётливое «убить» — это страшное слово гремит в голове, а душа разрывается в клочья, и Коннор издаёт протяжный стон, звучащий словно сирена, крик о помощи, душераздирающая песнь. Молодой человек приподнимается на локтях и, вытягивая ушибленную руку, вытаскивает из книжицы клочок бумаги, который моментально оказывается в его изуродованной челюсти. Блеклые здания плывут перед глазами, и сквозь окраины дыма видны лишь молниеносно ускользающие силуэты граждан и пепелища сгоревших дотла домов, некогда бывших чьим-то пристанищем. — Папа… Шепчет он, и звонкий крик отца заставляет его сделать рывок вверх, приподняться на ноющих костях, совладать со своей слабостью, но победоносная фигура нациста выбивает последний писк из Коннора, и тот сокрушительно падает на землю, оставляя после себя лишь кровавую лужицу и кожаный ежедневник с застёжкой. Улица напоминает подземное царство Аида, и душа Коннора будто плывёт в водах Стикса, безжизненно утопая среди чужих людских душ, которые перенесли точно такие же страдания. Тело ведут в колоннаде трупов и пленных, сжимая дряблые руки и костлявый корпус. Звучит симфония моторов и двигателей, и юношу забрасывают в грузовик, шепча пару ласковых строгим водителям, которые ведут армию живых трупов на долгую и невероятно мучительную гибель. Невольно вспоминаются слова великого Менцеля Вольфганга: «одно зеркало важнее целого ряда портретов». Невольно ощущается смысл каждой прописанной буквы в этих словах, в этих пониманиях, мимолетно трогая пределы чужих дум. Тяжелыми гроздями оседала пелена людских криков, словно голос как-то спасет их безвольное положение в этом мире. И только не ягоды росли на ветвях, а настоящие камни, острием спиленных сторон разрезая обливающееся кровью сердце. Взор падает на плечи, на идеально пошитый мундир. Через несколько лет Хьюго Фердинанд Боссович Блазе будет просить прощения у всего мира за то мгновение, когда подписал договор на сотрудничество, когда чужими, искалеченными руками забитых пленников шил одежды для Третьего Рейха, для тех, кто сейчас смотрит на свое отражение и упивается болью прибывших, потому что нет слаще услады, как очередная победа. Победа, приводящая к главной цели. Его обожали в этой форме, его ставили равным самому диктатору, боялись сказать лишнее слово, просто посмотрев ему в глаза. Мертвые, пустые, приказные глаза, холодом которых он окутывал всяк прибывающих в кабинет его наставника и предводителя. Того, кто обожал его в этой форме больше всех на свете. Раскачивающиеся кутузки, набитые новыми пленными. Разные лица, разные имена, человеческая плоть разного жития, которое после проезда за колючую проволоку не будет иметь ничего, кроме номера, и это в самом лучшем случае. Некоторым он даст номера сам, потому что ему было это дозволено, потому что за его место рвали и убивали, лишь бы быть рядом со своим вождем, со своим создателем, кой-ублажался одной лишь мыслью о своем непревосходимом господстве. И пока Элайджа стоял на балконе, размеренно раскуривая Rechenschaft и провожая взглядом поднимающиеся дымные клубки, переводя надменный взор ниже, к машинам. К будущим актерам шоу, которое он поставит. И даже если он будет единственным зрителем — все должно быть идеально. Как и он сам. Лишь после понимания этого он обратил внимание на Ричарда, который еще смотрел на себя и смуро отмечал мельчайшие детали кроя, пока от командующего не поступил приказ о проверке заключенных. Не потому, что так было положено по уставу — ему нужны были самые лучшие, самые свежие из всех привезенных, самые стойкие. Лучшие псы в его конуре, потому что все хотят жизнь, а за жизнь принято бороться любыми способами. — Никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым. Никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли, — проговорил Камски, не отрываясь от взора на своего приемника, словно поедая его недоступность и холодность. Внутри все сжималось от взаимного взгляда, сжималось безумием и пыткой видеть эти глаза каждый день, наслаждаясь его присутствием и существованием, ощущая себя нездоровым. Он болен любовью, которая держала его на плаву. И эта волна нагоняла новые сокровища в закрытый берег грязи, смрада и крови. И крови он желал, не мог без этого. Каждый раз, касаясь чужого тела и слыша всхлипы со стороны, он представлял его на этом месте, буквально сходя с ума от невозможности. Срывался на чужой плоти, разрывая на куски и желая услышать последний вздох. И он слышал, выбрасывая уже мертвую тушу на корм своим собакам. Порой он отдавал его пленным, чтобы видеть, как те от долгого голода поедали собственного друга, родственника или любимого. Рыдали и поглощали его кости без остатка. А сам Камски каждый раз не мог насытиться. — Пойдешь с офицером на строй. Хочу лично видеть, как ты проводишь проверку. — Вы уже видели ее не раз, Повелитель, — мурашками отдалось по коже последнее слово от Ричарда, коего он просил так себя называть, но не менее сильно злился на последующее возражение мальчишки, что отразилось на сухом выражении лица последнего, — приказ понял. — Ричард… — мужчина остановил рейхсфюрера, поджимая искусанные губы, — скажи это еще раз. — Всегда, Повелитель. И оставляя волну больного экстаза в чужой груди, шатен направился на улицу, где ему предстоит найти новые игральные фишки для игр Элайджи. И он даже не знал, что именно он там найдет. — Эй, шавка, подъём! Коннора выворачивает наизнанку на начищенные до блеска сапоги Marschstiefel, и подкованная пятка Унтерштурмфюрера вместе с рвотной желчью прилетает в центр живота, и содержимое размазывается о тонкую ткань холщовой рубахи. Мальчишку бросает то в холод, то в жар, а его организм находится в опожаренном бреду: отчаянно пытается справиться с глубокой лихорадкой, сдавившей каждый сантиметр его внутренностей. Повсюду были слышны женские крики и хриплые стоны, детский пронзительный плач, звучащий в одну разодранную глотку, и дребезжащий стук колёс поезда, в котором, судя по отвратительно животному запаху, ранее перевозили крупный рогатый скот. — Я сорву с тебя кожу и заставлю ей же начищать эти ботинки, — ариец дёргает озябшее тело вверх, словно играется с кукольной марионеткой — страстно оживляет польского паренька, кажется, выводя его конечностями имя самогó Фюрера, — будешь вылизывать пол, который испоганил! — Ганс, может, ты закроешь свою пасть! — Коннор постепенно пытается открыть опухшие веки, но бледная пенистая оболочка теплится перед аккуратным вырезом карих глаз. Его ладони свисают вдоль приструненного тела, а изо рта вырывается лишь дрожащий сип, походивший на последний вздох умирающей птицы. — Ты, кажется, забыл, по какой причине тебе отрубили указательный палец. Светловолосый мужчина замер в оцепенении и, оставив ярко-красный след на щеке Коннора, двинулся сквозь толпу плачущих военнопленных и евреев, тянущих руки к деревянным, покрытым слоем липкой смолы доскам. Молодой парень резко хватается за пустой металлический короб и прерывисто дышит, пытаясь прийти в сознание. Его голова пуста, как и желудок, и через пару мгновений тарахтящий вагон снова наполняется благовониями и впитывает в себя мерзкий запах протухшей пищи. Коннор пытается прийти в чувства, но лишь сплёвывает остатки рвоты и кладёт ободранную ладонь на лоб, попутно прислоняясь к стене и пытаясь осознать, что он уже никогда не вернётся домой. — Живее, скотина! Бледная тощая фигура в темпе вальса стягивает с себя порванную одежду, словно расстаётся с прошлым и принимает беспросветное будущее, и проходит вдоль просторной комнаты с широкими лейками-душами над головой — Коннор стремительно сжимает клочок бумажки, который успел выхватить из документа, между ягодицами, держась за единственную нить, оставшуюся от тяжёлой, но более мирной жизни. Его взгляд выражает ледяное безразличие, и один из арийцев подмечает эту стойкость внутри пленного, шепча что-то колкое на ухо одному из Гауптштурмфюреров и гадко усмехается, вытягивая из широкого кармана новенький портсигар. Каменные стены, подобно охране, стоят неподвижно и принимают каждого пленного в свои объятия — им словно нравится наблюдать за людскими страданиями, за неистовыми эмоциональными порывами и за тем, как очередной гость впадает в забвение скорой гибели. Каждый клочок здесь пропитан душераздирающей болью и насилием, пахнущим детской кровью и трупными испарениями. Ледяная вода обволакивает стройное тело — прозрачные струи стекают по голому, юношескому торсу, захватывая половой орган, пока господа в роскошных мундирах жадно, по-зверски сдавливают пах и ласкаются, наблюдая за «живыми» трупами и их морозно-синей свежестью, подобной маленьким василькам, растущим под заборами с колючей проволокой. Чёрные, словно смоль, брюки сжимаются в твёрдых нацистских ладонях, а ноги продолжают твёрдо вдалбливаться в сырую землю, оставляя в ней полые вмятины. Мягкие руки шатена стирают с себя остатки скатавшейся в комочки грязи и после натягивают полосатую рубашку и штаны, резинка от которых не держится на бледном торсе, отчего приходится поддерживать её ладонями. Через два часа ему набивают личный номер — 800345, и он искусывает до крови губы, томно прикрывая глаза и сдерживая горючие слёзы, места которым здесь нет. Плакать не нужно — чересчур резкие эмоциональные скачки могут смутить нацистов, и Коннор может закончить своё существование в любой удобный для него момент. Он следует за толпой, и постепенно в полосатом строю наступает гробовая тишина. Практически все мысли Коннора заняты лишь отцом, и только одна десятая его часть думает о том, как прожить хотя бы сутки. Среди голов, вертящихся из стороны в сторону, он высматривает несколько важных фигур, взошедших на маленький деревянный помост. — Кажется, сейчас будет досмотр. — Милый, просто стой рядом. Всё будет хорошо. — Жизель, я люблю тебя. Буду любить даже в Аду. Коннор делает пару шагов вперёд, чтобы чуть ближе рассмотреть военных служащих — пару из них одеты совершенно одинаково, но только один — чуть выше ростом, стройнее и суровее. Его мундир был виден сквозь туманную дымку, покрывшую всю территорию концлагеря, а фирменная фуражка облагораживала статный образ и твердила о том, что этот человек был слишком важен для Фюрера. Сердце Коннора стало стучать сильнее, когда прогремели первые выстрелы, и вновь в толпе заключённых прозвучали нечеловеческие вопли — целый набат из различных голосов и тембров. Прощальный ноктюрн умирающих стариков, женщин и детей. — Номер. Очередь дошла до него, и парень, пытающийся казаться железно спокойным, сдвигает рукав рубахи и будто тычет в лицо свой порядковый номер в списке тех, кому уже можно прощаться со своей шкурой. Но Коннор замер, держа руку в воздухе и не опуская её ни на миллиметр: его блеклый взгляд захватил того самого статного мужчину, холоднокровно всматривающегося в громкоголосую толпу. Глаза, напоминавшие чистейший хрусталь, бегали по его блеклому лицу, на котором до сих пор красовалась пара ярких маленьких родинок. У него были мужественные, крепкие руки, и Коннор представил, как тот душит около сотни человек в день, скаля белоснежные зубы и застёгивая униформу на самой верхней пуговице, попутно вытирая запачканные руки чистым махровым полотенцем. — Расстрелять, — его голос низок, стремителен и глубок. Звучит, как выстрел из миномёта, как удар по голове, как Блицкриг. Веки резко сжимаются, и вновь раздаётся выстрел, прошибающий барабанные перепонки. Коннор ощущает, что он жив. Или же ему только кажется — может быть, смерть никак не ощущается, и сейчас его тело уже точно ему не принадлежит. Но парень открывает дрожащие глаза и видит, как Рейхсфюрер, натягивая до блеска белоснежные перчатки, продолжает смотреть в его сторону. И от одной этой мысли становится ещё страшней. Плац был забит до падений, до новых ран, покрывающие серые, как небо, ладони прибывших. Линии судеб очередной десятки тысяч пленных… нет, запертых в скотобойне бесчеловечности прервались кровавыми линиями их предназначений, обжигающиеся солеными грязными слезами. Кто-то понимал, что им не выбраться и принимал перемены, кто-то мнимо рвался через колючую проволоку, но стоило только повернуть голову к заветной возможности, она прерывалась моментально лишь одним считанным выстрелом, без предупреждения, без приказа, без попыток дать второй шанс. Здесь это слишком большое удовольствие даже для каждого служащего в Освенцим. Для них это тоже была пытка, сжирающая плоть, пробираясь в мозг червями, которые после в реалиях тумана будут трапезничать будущими трупами, еще пока живыми. Еще пока надеющихся на что-то. И только их предназначение играло другую роль в этом дорогом и одновременно дешевом спектакле. Клубы черного дыма поднимали над Аушвицем тягу жженого жира и мяса, что въедались в кожу прибывающих и оставляя рвотные рефлексы, выдавливая из надзирателей лагеря только что съеденный завтрак. Если кто-то посмеет отстраниться — не двинется больше никогда. Каждый оглушающий выстрел, крик одевался звонким жестоким смехом начальников, до тех пор, пока вышестоящие знамена не прибыли на строй, словно ведя за собой шлейф льда и беспощадности — настоящие, голодные звери этой стаи. И Ричард, держа руки за спиной, не отводил взгляда от зареванных лиц, от глаз, молящие о сокровенной жизни или скорейшей смерти, потому что не могли больше выносить этого, не могли принять того, что теперь они стали скотом, вдали от своих родных, вдали от спасения. Кто-то срывал глотку, прося прострелить голову, кто-то тянулся к автоматам и револьверу Рейхсфюрера, за что каждый был приговорен к немедленной казни, коя на деле была обычная фильтрация, обычная для него и для его властелина. Лишь для последнего каждый рев, как колыбель матери, сохраняя в тепле и спокойствии. Надменный взор скользил по мужчине, следя за ним. Желая видеть каждый его шаг, слышать каждое его слово, чтобы после отчитывать за недостаточно громкий голос и прижиматься к его статному телу, шепча бессвязный бред. Но пока он следил, не давал повода думать о себе иначе, как о воителе и их смысле существовать на этой бренной, покрытой дряблым пеплом земле. Когда-нибудь появятся великие строки о том, кое жечь было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как огонь пожирает вещи, как они чернеют и меняются. Медный наконечник брандспойта зажат в кулаках, громадный питон изрыгает на мир ядовитую струю керосина, кровь стучит в висках, а руки кажутся руками диковинного дирижера, исполняющего симфонию огня и разрушения, превращая в пепел изорванные, обуглившиеся страницы истории. Это будет в тех самых строках, листы с которыми сожженными обрывками располагались на гнилой земле поодаль горизонта. Пепел развивал ветер, бросая танцем в атмосферу и рассыпая на пыль, которая исчезнет навеки. Исчезнет так же, как и этот мир, что, казалось, лишь недавно наливался яркими красками сухими беличьими кистями. Лишь только кончик был влажный, опущенный в цветную жидкость и проводя по сожженной теперь траве, по мертвым, теперь, дорогам. Пребывание здесь погубит их. И нет, это, возможно, тоже было, как в тех строках. Строках, кои уже несколько лет живут прахом над стеклами высоких зданий, железом и камнем троп, гранитом огромных стен границы. И полного, безмерного одиночества. До тех пор, пока он не заметил его. Первая смертная линия, затем вторая и далее. С каждым новым расстрелом сила крика и страха поднималась над грязью и положенным дорожным гравием. Но не пули, пробивающие черепа и грудные клетки привлекали внимание Ричарда, не голоса офицеров, ждущие приказов. Он смотрел в зажмуренные, а после наливающиеся страхом карие глаза, в которых буквально можно и нужно было тонуть, захлебываясь чем-то непонятным и мнимым, как и тяжкий груз его мыслей в ту пору. Холод его очей оставался неизменным, но тот отчетливо соединял созвездия родинок на этом грязном, но таком ином лице. — Рейхсфюрер, прикажете загонять цугангов? — начальник гарнизона повернулся в его сторону, держа руку в воздухе перед очередным потоком свинца. Взор перешел во владение Ричарду, позволяя ему сглотнуть нервный ком. Слишком холодно. Слишком. — Собрать тех, на кого я укажу, у строения особого назначения. Основную группу на распределение по категориям и блокам. Северную часть отправить на крематории. — А оста… — Расстрел. Он говорил низко и больно, еще раз оглядывая каждого, кто хотя бы мог осмелиться посмотреть в его сторону, пусть и снова глаза пленных были опущены к босым изуродованным ступням. И, казалось бы, на этом можно было закончить, только вот Ричард оставался на месте, поправляя рукава нового мундира, кой уже успел пропитаться серостью и сухостью поднимающегося шлейфа пыли и смерти. Оставался на месте и смотрел на юнца с номером 800345, подходя чуть ближе. — Его и тех десятерых из второго ряда, пусть врач осмотрит их и приведет к дверям Фюрера. Угол губ Элайджи дернулся, предвкушая новую добычу в собственных руках, провожая уходящего Ричарда в главный штаб. Никто еще из них не знал, чем обернется для каждого эта встреча. Ноги, словно по наитию, вели Коннора по песчаным тропинкам туманного Освенцима и сопровождали его в таинственный блок под номером 10. Вокруг виднелись широкие бараки, ежесекундно пополнявшиеся новым потоком заключённых всех национальностей: казалось, что волне этой не было никакого конца и далёкий гул людей растянется на десятилетия, но с каждым новым шагом окружающая обстановка становилась тише — юному поляку эта тишина казалась мёртвой, а в голове бил свою кульминацию похоронный марш Фридерика Шопена. Коннор видел перед глазами собственную могилу: гранитовый блок с вырезанной тесаком прорезью или же глубокую холодную яму, затопленную тысячами иссохших тел. Молодой человек видит, как его рука тянется меж жилистых, костлявых запястий, часть из которых мгновенно рассыпается в бледно-мраморную пыль, и сжимает покрасневшие глаза, заполненные несколькими пурпурными прожилками. Коннор захлёбывается в зловонии, задерживает дыхание и погружается в пучину криков и безудержного страха, растворяясь в отблеске ускользающего времени. Шаг, еще один — каждый из них шел по написанному ранее сценарию, распространяя аналоги на другие лагеря. Все было обычно, не имело возможности быть измененным даже на долю. Тяжесть взора сменялся мыслями о серости неба, о сухости нависшего воздуха, царапающий поры на лице, щеки и сведенные смуро брови. Каждый раз, когда стоило посмотреть за натянутый электрическим напряжением забор, появлялось ощущение двойственности этого мира, часть которого обрастала поцелуями полевых цветов, покрывалом слегка подсушенной дымом травы, ранее притоптанная громоздкими колесами машин. Когда-нибудь будут лежать на гранитных плитах покойных, а сейчас они росли. Они жили и были живыми, где-то там, где жизни не было в априори. Где на глазах у тысяч пленных умирали их надежды, сменяясь лишь ожиданием скорой кончины, не дожидаясь распределения. Тем, кому была уготовлена эта участь, принимали работу как должное, запрягая себя в невидимые кандалы труда, который освободит их. Посмертно. Как и звук этих тяжелых шагов, давящие сознание, давящие гнилой воздух, что поднимался от самой земли и упирался в ноздри, выделяя морщины и острые слезы. Ричард видел эти затылки каждый день, каждую ночь провожал взглядами убивающихся от изнемоги людей, больше походящие на скот в бараках. Страдания стали для него пением птиц поутру, свирелью отзываясь в стенах помещений, в его собственной голове, порой пульсацией отбиваясь на бледном виске под фуражкой. Не каждый был готов даже просто слышать все это, нежели пропускать через себя, словно электрический разряд, а кто-то жил с этим, кто-то питался этим страхом и был вынужден снова и снова видеть в отражении за своими плечами чужие обугленные кости пальцев, хватающиеся за уже давно потерянную попытку спастись. Ариец был одним из них, если не единственным. — Открой рот, —парень моментально расширяет свою «пасть», параллельно озаряясь на врача, которого здесь называли «Доктор Смерть». Коннор стал осознавать это прозвище лишь в тот момент, когда Златко Андронников зажимал меж голубыми перчатками чью-то почерневшую печень и заливал в грязные шприцы жидкость из крошечных колбочек с потёртой надписью «giftige Substanz». Его тонкие каштановые волосы были завязаны в небольшой хвост на затылке, а медицинский халат был покрыт множеством багряных пятен, в которых была видна вся его истинная любовь к пациентам. Юноша стал предполагать, что нацистов штамповали по одним и тем же параметрам, чтобы навсегда внести этот устрашающий образ в человеческую память, — повернись спиной и вытяни руки к полу. Приказы отдавались чётко и беспрекословно, и этот стойкий мужской бас отражался от мутной, пожелтевшей плитки, на которой были видны отпечатки рук и ног заключённых, прошедших через Герр Андронникова. Коннору ясно дали понять, что он удостоился чести быть осмотренным самим «Доктором Смертью», и его персона заинтересовала некоторых высокопоставленных лиц, успевших оглядеть новобранца с ног до головы. Тусклый свет мерцал над головой и освещал лишь небольшую часть маленьких столиков, на которых в разнобой лежали то цветастые пилюли, то использованные по нескольку раз иглы и кипа не продезинфицированных инструментов, часть из которых и вовсе покрылась ржавым налётом и коркой застоявшейся пыли. В таких условиях невозможно было не просто лечить пациентов, но и дышать, перемещаться и обмениваться какой-либо информацией, поэтому Коннор, покидая десятый блок вместе с остальными пленными, оставлял за собой лишь потаённое молчание и тихий шорох полосатой ткани. — Доктор Андронников назвал мальчишку идеальным вариантом для нового проекта. — У номера 800345 есть все шансы стать частью великого начала. Пусть шавка гордится этим. Не каждый день заключённый помогает государству. Номер 800345 был его посмертным приговором. Теперь у польского юноши не было имени. Шесть чёрных цифр на бледной коже, жёсткая форма в бело-голубую полоску и деревянные башмачки, укрывавшие его ноги от толстого слоя мокрой земли, стали его единственной отрадой, его последним подарком судьбы. Коннор никогда не видел Фюрера воочию — только разноцветные агитационные плакаты заставляли его запоминать образ великого предводителя могущественной державы. Одна из агитаций висела на двери, напротив которой стояли он и ещё несколько человек, отобранных голубоглазым Рейхсфюрером. Образ его до сих пор оставался перед карими радужками пленника, и тот, потирая тяжёлые веки, старался отпустить картинки прошлого из своей головы. Но этот стройный ариец, показавшийся на пороге блока, вновь пробудил в Конноре тот самый животный страх, переполнявший его среди шумной толпы женщин и маленьких детей, зовущих на помощь и молящих лишь об одном — дать крошечный кусок хлеба, чтобы хотя бы на день заглушить мерзкую ноющую боль в животе. Коннор сжал руки в твёрдые кулаки и стал всматриваться в черты лица Рейхсфюрера, пока тот жадно глотал остатки свежего воздуха, которого катастрофически не хватало на территории концлагеря. Глаза Андроникова нездоро́во разглядел прибывший материал. Никак иначе. Ни один из служащих не считал прибывших пленных мало, что за людей — им было противно даже испражняться на их гадкие тела, смешивать грязь с грязью. Ричард лишь тяжело выдохнул, заставляя грудную клетку вздыматься под закрытой шинелью и зорко осматривать каждого «избранника». Он умел выбирать, и не мог выбросить из головы тот взгляд карих очей, словно маленькие хрусталики янтаря средь потока свежего дегтя. Сопровождающая охрана сразу же закрывала свои рты, стоило Рейхсфюреру повернуть свою голову в их сторону, приказывая сохранять нависшую тишину, не давая ей перемешиваться ни с чем более, кроме всхлипов евреев, поляков и пары русских, которых они ранее отобрали для осмотра. — Что с нами будет? — из обезумевшей толпы раздалось тихое всхлипывание, а после него разразился дикий вопль, и человек, задавший столь простой вопрос, пал к ногам Рейхсфюрера, ноздри которого страстно воспылали от появившегося в воздухе гулкого ужаса. Лицо молодого парня окрасилось в алый, и Коннор, моментально изменившийся в собственном невинном лице, сделал мудрый и верный вывод — не стоило задавать лишних вопросов важным людям. Когда его главная цель устремила свой олений взор, Ричард взаимно повернулся к нему, словно позволяя смотреть на себя, когда это было строго запрещено. Смотреть на правую руку самого Фюрера без его разрешения? Хлестка стеком была обеспечена моментально. Но он продолжал смотреть, продолжал наслаждаться его страхом и незаменимой стойкой покорностью. До тех пор, пока в блоке не раздался чужой голос, хозяин которого пал к ногам Ричарда. Что с ними будет? Он бы не хотел знать ответа. Еще один молчаливый взгляд на Златко, и по деревянному полу раздались неспешный стук каблука, в дуэте со скрипом материала сапог наполняя палату врача, забитая запахом медикаментов, кровяной меди и уничтожения. Воистину «Доктор Смерть». — Номер 800345 я забираю с собой на личную проверку. Остальных отведите в штаб Фюрера, он лично отберет себе нужных. — Какую еще проверку? Разве моих наблюдений не было достаточно великому Камски? — Я хочу сам удостовериться, что данный экземпляр подойдет нашему предводителю. После Ваших рук, Андроников, вообще желательно всех пересмотреть. За спиной Ричарда, подозвавших пару своих сопровождающих вывести шатена отдельно от первичной группы, раздался хриплый оскал. Перчатки молодого мужчины вновь требовали поправки, а всякая невозмутимость со стороны поощрения врачом не сопровождалась, заставляя его пойти в сторону Рейсхфюфера и отбить желаемый товар. Однако последующий щелчок взведенного курка резко поменял первичные планы, как и мысли мужчины пойти на Ричарда. — Выполняйте свою работу, Златко. Не забывайте, что Вы — всего лишь доктор, которому до «пленного» как рукой подать, — ариец поправил фуражку и убрал револьвер, направляясь в сторону улицы, предварительно зазывая былую свиту следовать в штаб. Там и определится судьба заключенных. Кроме одного. Штаб, словно еще один новый мир — чист и свеж, наполнен горстями того кислорода, которые сразу же ловили мужчины и женщины, не скрывая упоения, пока их пинками вели под прицелом автоматов. Но даже держа оружия у открытых позвонков, офицеры невольно кусали губы, ловя себя сотни думах, сотни картин, как они ублажаются этой вольной плотью, как сжимают клоки волос и царапают кожу ногтями, вдавливая носы почувствовать запах собственной крови, пока их насиловали на ледяном полу. И быть игрушкой Камски казалась великой честью. По крайней мере, таково было внушение, таково было их дальнейшее предназначение. Но не каждому была уготована участь лечь под предводителя, и именно это порождало новые слезы, новые мольбы. Ричард зашел первый, приказав оставаться за дверьми кабинета, пока не будет дозволено войти. Новая встреча взглядом, новая теплая вуаль ощущений, и новые, шелковой гладью расстилающиеся слова о отобранном народе, как и о том, что один требует личной проверки. Ради Фюрера. Ради… — Оцени его как следует, Ричард. Мне не нужен использованный смрад, — отозвался Элайджа, садясь за дубовый стол посреди зала. «Таких, как ты, конечно, все равно не будет, но и ты не оставишь меня без угощения.» Принимая его слова с поклоном и отданной честью, Ричард вышел из комнаты, провожая туда всех остальных. Всех, кроме янтарного мальца. — Ко мне. Последовал кивок офицеров, что вели шатена за высокие двери обширного кабинета Рейсхфюрера, где последний ждал, когда их оставят наедине. Мужчины с долей зависти оглядели мальчишку, жадно впиваясь взглядом в особо выделяющиеся места, до тех пор, пока им не было приказано покинуть помещение и следить, чтобы никто не нарушил покой Ричарда, в то время как он сам позволял себе лишний взор на хрупкий, но и при этом статный силуэт. Слишком собран для пленника, и лишь глаза отдают реалии чувств. Отдают ощущение неподдельного страха и отчаяния. Повисла гробовая тишина, сменяясь новым стуком то обуви, то сердца в груди, пока меж указательного и среднего пальцев была зажата сигара. — Имя. Ричард оставил мгновение встречи их взглядами перед тем, как зажечь сверток табака и потушить спичку, более желая сдавить ее в ладони. Увы, хрустальной пепельнице была удостоена честь принять пепел, а с потрескавшихся слегка уст сошел первый поток дыма, пока он подходил ближе.