Цветы лучше пуль

Коннор не всегда был таким.

Не всегда вырывал рвотный ком при виде гниющих частей тел товарищей, корчившихся и стонущих в муках, данных им, как заключённые полагали, высшими силами, сбросившими на них массивные бомбы страданий и печальные ливни, омывающие их почерневшие от копоти печей лица. У Коннора не всегда меж зубов выпирали горстки сухой грязи, проникавшие в полость рта сквозь пыльные ветра, касавшиеся сгнивших досок. Только недавно отблеск в медовых лужицах глаз стал испаряться, превращаться в редкую искорку — такую же редкую, как и надежда на скорое возвращение домой, и 800345-й — не порядковый номер, а клеймо, вросшее в трясущиеся поджилки, в чёрствую кожаную подстилку, о которую эсэсовцы вытирали ладони, залитые кроваво-алой патокой.

Коннор не думал, что будет таким.

Разрывать ткань полосатой рубахи, хватаясь за чужие, торчавшие из-под одежды кости, напоминавшие ни то холодный штык, ни то зубчики вилок, которые молодой поляк давно не держал в своих руках. И в страшном сне не приснилось бы ему, как тонкие, усыпленные родинками ладони будут касаться мёртвецов, укладывая их друг на дружку, словно выстиранное и высушенное на солнцепёке бельё, распластанное по обширному периметру Биркенау. Дни растягивались в мучительные месяцы, и привыкать к такому существованию пришлось с того момента, как поезд достиг пункта назначения. Юноша каждую ночь шептал имя, данное ему при рождении. «Коннор» — звучало в оглушающей тишине, где было слышно лишь трение крошечных песчинок и прелюдия из нескольких тембров нацистов, ознаменовавшая начало очередного трудового дня. Четыре утра. Визжащий набат ласкал уши демонов в немецкой форме, когда заключённые выползали из деревянных, окружённых духом смерти бараков, походивших на узкий пчелиный улей. Тысячи, и с ними номер 800345 — безымянные мужчины разных возрастов глядели затылок в затылок, не шевелясь, не вздыхая, не дёргаясь ни на секунду, пока над ними нависают вороны процветавшего нацизма. Молодому поляку везло больше, чем людям, рывшим бесчисленное количество траншей, покрывавшихся морозным слоем инея. Ноги их были раздроблены, раздавлены оземь и походили на месиво, «вишенкой» которого была образовавшаяся в областях ступней инфекция. Немецкий язык напоминал узникам адский гул, вырванный из глотки с мерзким сгустком слюней и нескончаемой волной жестокости, прирученной Зачинщиком данного «пиршества на костях». Эсэсовцы маршировали на горах трупов под «Wenn die Soldaten», скаля наточенными о куриные крылышки зубы в кривой ухмылке и вычерчивая мерзкие карикатуры плётками — прямо на свежих, ещё живых заключённых. Коменданты спорили на чужие жизни — кто дольше продержится, кого тащить в газовую камеру, за кем пристально приглядывать и кому стоит предложить иную должность в комплексе Биркенау? Поляк моментально подыскал себе крепких товарищей — существовать в этом месте без дружбы равносильно самоубийству, поэтому сложившаяся община из четырёх польских ребят действовала, как единое целое.

В его жизни всё было иначе. Как и в жизнях других заключённых.

Окраина Варшавы пестрила сочными красками в день его появления на свет. Русый волос отца ласкал мягкие, усыпанные созвездиями родинок щёки, а руки матери укрывали крохотное дитя пеленой теплоты и нежности, отдать которую чуткая и женственная Ева Вуйчик готова была с момента женитьбы на покорившем её девичье сердце Хэнке. В крови мальчика смешалось целое разнообразие — в жилах были как англо-шотландские корни, так и польские, и вся эта «химера» равномерно растеклась по его генам. Янтарь в глазах, переданный очаровательной матерью, отражал светлую душу мальчика, выросшего чересчур рано. Шагать пришлось с молниеносной скоростью, учиться помогать по хозяйству — ещё быстрее, и какой бы тяжкой порой не была повседневная рутина, родители Коннора отдавали все свои силы — лишь бы у их единственного ребёнка было счастливое детство. Приходская школа, кропотливая работа на почте, деньги, отданные на новое платье для мамы, отцовские советы, неосторожный выстрел из винтовки, первая драка из-за внешнего вида, вторая — из-за девчонки, редкие семейные ссоры, в которых Коннор винил лишь себя и излишнюю невнимательность к деталям. В 1939 году, словно по шероховатому щелчку пальцев, судьба сыграла с Евой злую шутку. Медицинский центр постепенно переполнялся ранеными солдатами, чья кровь расплескалась по белоснежным простыням, обрамлявшим железные кровати. Старшая сестра Вуйчик, как окрестили её работницы госпиталя, присутствовала при ампутации обеих рук у французского офицера, прибывшего на территорию Варшавы в крайне тяжёлом состоянии. Во время операции женщина получила порез от соскочившего в её сторону скальпеля — эта рана, впитавшая в себя тиф, стала для неё нулевым километром между «до» и «после». Смерть, как оказалось, беспощадна ко всем, кто коснётся её ладоней. Смерть разрушила прежнюю жизнь людей, заменила собой женское лицо на чёрно-белых фотографиях. Смерть — стала частью их семьи. Коннор ощущал приближение войны — её горький вкус, ядовитый запах и леденящее душу дыхание, гулявшее по ночным улочкам города. В юношу молниеносно вселилась тяга к справедливости, тяга к мести, ни за одну высокую денежную награду юный поляк не стал бы сидеть сложа руки и ждать, пока немецко-фашистские войска обойдут стороной польские земли. Варшава была их пунктом назначения, и Андерсон младший не сомневался в точности своих убеждений. Подпольные организации, студенческие митинги с антивоенной пропагандой, агитки, ещё больше дворовых избиений, порванные хлопковые рубашки, зашитые кривыми заплатками, протекающая крыша, слёзы отца в ночной тишине, его тяжёлые веки, ноющие на непогоду конечности, книги, много книг, недостаток денежных средств. Война… Коннор смыт в сточные воды. Коннор каждый день думает об отце, оставленном в старом доме с до сих пор протекающей крышей. У Коннора протекает собственная крыша и ноет пустой желудок, но всё же его впалые глаза закрываются, а тело вжимается в соседские руки и ноги — так легче, так обмениваются теплом, лишь бы дожить до рассвета.

Лишь бы дожить…