Пианист

***

Аарон Бёрр всегда любил музыку. Неважно какую. Просто любил и всё тут. Слушая музыку, он забывал обо всём, что происходит вокруг. Чарующий и незабываемый мир нот, звуков, голосов окутывал мужчину, и реальность ускользала, оставляя его в счастливом мире, без насущных и бытовых проблем. А их Бёрру хватало. Работа задавливала, с Феодосией отношения в последнее время не клеились, а помогать ему, конечно, никто не собирался. Всё, что оставалось, — уходить в мир, который был так знаком и приятен с детства. Аарон помнил себя ещё мальчишкой, когда мама играла ему небольшие пьески*. Ещё тогда мальчик окунулся в чарующий мир звуков, новых необыкновенных чувств. Воображение рисовало невероятные картины самых разных детских фантазий. И эта детская любовь к музыке прошла сквозь года, сквозь все трудности и так и осталась с ним навеки. Даже пьяные песни Лоуренса с Лафайетом и Маллиганом** в придачу давали Бёрру особенные эмоции. Сам он тоже любил напевать что-нибудь. Так ему лучше думалось. Хотя знакомые не раз подкалывали его насчёт определённо не самого певческого голоса, но Аарон не обращал внимания. Он ведь пел для себя. Всегда для себя. Потому что некому было слушать…

***

Однажды, когда Бёрр возвращался домой раньше обычного, его внимание привлекли странные, но приятные звуки. Пройдя чуть дальше, мужчина обнаружил, что источник звука — это дом, находящийся через пару зданий от его собственного. Звук доносился с верхнего этажа. Бёрр стал прислушиваться, и внезапно сердце дрогнуло. Сверху доносились звуки пианино. Чистые, новые, но в то же время до боли знакомые. Фортепианная музыка всегда была для Бёрра чем-то особенным, сокровенным и глубоко-глубоко личным. Когда мужчина слышал её, в голове всплывали размытые, словно покрывшиеся вековой пылью воспоминания. Старенькое пианино, маленький пятилетний мальчишка, доброе лицо матери, её ласковый голос, напевавший сочинённые на ходу песенки, белые худые пальцы, перебиравшие клавиши. Это всегда умиротворяло. Но эта новая музыка была совершенно другой. Она тревожила, будоражила воображение, навевала странное животное чувство страха, опасности, желание спрятаться. Но в то же время где-то в глубине души боролись со страхом чувство соблазна, желание подойти к опасности, прикоснуться к ней. Как глупый мотылёк летит на свет лампы, не осознавая, что это станет его погибелью. Но он просто не может не поддаться инстинкту, как и Бёрр не может не поддаться страшному желанию узнать, кто этот пианист, играющий на струнах его души, проникая своей музыкой в далёкие воспоминания и вытаскивая оттуда того маленького испуганного Аарона, которым он чувствовал себя после смерти родителей. Сопротивляться было бесполезно, мужчина поддался соблазну. Пугливо, будто совершая что-то незаконное, он оглянулся и заскочил в дом. Перескакивая через ступени, мужчина гнался за этим звуком, и чем ближе он доносился, тем быстрее билось сердце. «Прошу тебя, прошу, не останавливайся!» — молил Бёрр, боясь, что пианист закончит песню, оборвёт эту будоражащую мелодию. Но Аарон уже решил всё. Он должен встретиться с пианистом, увидеть его, узнать, кто посмел так издевательски надругаться над его душой и потревожить спокойный и собранный разум. Вот мужчина достиг верхнего этажа и стоял перед дверью. Пульс стучал в ушах, дыхание сбилось. Но музыка звучала именно отсюда. Судорожно сглотнув, Бёрр дёрнул за дверную ручку. Дверь на удивление легко поддалась и распахнулась. Аарон заскочил в квартиру. Его не заботили ни правила этикета, ни закон. Ему нужен пианист. И Бёрр увидел его. И честно признаться, мужчина был удивлён. Поднимаясь по лестнице, он всё время думал, что пианист — женщина. Слишком уж легка и быстра была мелодия для мужских пальцев. Но к его удивлению, посреди пустой комнаты, за слегка потёртым пианино, на кривоногой табуретке сидел… парень. Не мужчина, а именно парень. На вид ему было лет девятнадцать-двадцать. Это Бёрр определил по пушку на подбородке, вместо бороды. У парня были рыжеватые растрёпанные волосы, явно не расчёсывавшиеся как минимум неделю. Фигура была стройная и хрупкая, но, несмотря на это, пианист держался за инструментом уверенно и твёрдо. На нём была мятая, наскоро заправленная в чёрные брюки рубашка и небрежно накинутый на плечи чёрный пиджак, а на руках белые перчатки. Бёрр так и застыл на пороге, не зная, что сказать. Он был ошеломлён, что пианистом оказался парень. Он же тем временем обернулся, и сердце Аарона дрогнуло. У парня были чистые зелёные глаза. Умные, полные жаждой знаний глаза. В них ясно читался вызов, стремление к большему, желание прославиться, вознести себя над всеми. В этих изумрудных глазах не было искры, нет. В них горел пожар. Настоящий адский огонь. Хотя всё это теперь тщательно скрывалось в бесконечном изумлении, таком же, какое сейчас испытывал Бёрр. — Ох, прошу прощенья! — парень внезапно опомнился и соскочил с табуретки.- В-вы, должно быть, мой сосед сверху. Извините, что помешал вам! Я, д-должно быть, музицировал и-и разыгрался слишком громко, прошу проще- — Нет, — отрезал Бёрр. У парня оказался специфичный, но на редкость приятный голос. — Я просто проходил мимо и услышал эту… музыку. И решил, что не могу не узнать, кто же этот талантливый пианист. — Т-Талантливый? — на щеках юноши заиграл румянец. — Вы с-сказали, что я талантливый? — Ну… да, — Бёрр замялся. Все пианисты, которых он видел до этого, на комплименты отвечали слащавой улыбочкой, которая выводила Аарона из себя и сильно роняла их авторитет и музыку в его глазах. Они кичились своим талантом, кичились собой. Хотя, кроме хорошей игры, в них не было ничего. Но этот молодой пианист отреагировал совершенно по-новому. Он внимательно присматривался к Бёрру, словно ища подвох в его словах, но внезапно к нему пришло осознание правдивости комплимента, и парень, как поехавший, начал прыгать вокруг мужчины, а рот растянулся в придурковатой, но такой обаятельной улыбке. — Вы правда это сказали! Я талантливый? Господь милосердный, я только приехал в Нью-Йорк и уже слышу признание от первого человека! Недаром люди говорят, что в Нью-Йорке можно стать новым человеком! Господи, господи, господи! Бёрр с трудом сдержал улыбку. Этот юноша был слишком обаятелен, слишком наивен. Словно не он несколько минут назад беспощадно истязал душу мужчины своей музыкой. Хотя он, наверно, об этом не думал. — Сэр? — внезапно пианист тронул Аарона за плечо, выведя мужчину из транса и нарушив его привычную зону комфорта. — Могу ли я узнать ваше имя? — Эм… А-арон, — невзначай отодвигаясь от юноши, чувствуя себя неуютно, — Аарон Бёрр. — Рад с вами познакомиться, сэр! — пианист протянул новому знакомому руку. Особого энтузиазма в рукопожатии Бёрр не проявил. Для него все эти жесты были очень уж непривычными и, можно было бы сказать, непозволительными. — А ваше имя?.. — протянул он. — Ох, батюшки! Совсем забыл вам представиться! — парень немного отошёл, прокашлялся и торжественно, будто репетировал эту фразу каждый день, произнёс: — Александр Гамильтон. Меня зовут Александр Гамильтон. И я счастлив нашей встрече. Позвольте выразить свою благодарность. Бёрр ещё раз оглядел Александра. Юный, хрупкий, но сколько силы чувствовалось в нём. Аарон ещё никогда не видел такого человека. Из всей массы людей, которых он повидал за всю жизнь, именно Гамильтон выделялся на фоне остальных. Маячил ярким рыжим пятном. — Сэр, у вас есть какая-то просьба ко мне? — спросил он. — Если да, говорите смелее, я буду готов выполнить её. Это будет малая благодарность, но всё же. Какой-же он, чёрт возьми, болтливый! Бёрр привык держать рот на замке, и красноречивые речи от него можно было услышать только на собраниях конгресса. «Говори меньше, улыбайся больше» было девизом его жизни. Девизом, который Алекс, сам того не подозревая, рушил. — Да, — тщательно подумав, ответил Аарон. — Я хотел бы услышать вашу музыку. Здесь. — Хм. Вы правда хотите услышать моё произведение? — нахмурился Алекс. В глазах читалась тень недоверия. — Именно. Имел бы удовольствие. — Х-хорошо, — Гамильтон сел на табуретку, всё ещё косо поглядывая на Бёрра. — Только прошу вас, — внезапно вспомнил он, — сыграйте без перчаток. — Хах? В смысле? — Если вас это, конечно, не затруднит, я, правда, не настаиваю, но всё же, пожалуйста, снимите перчатки. Александр замялся. С одной стороны, он, конечно, хотел удовлетворить просьбу своего нового (как он уже считал) друга, но с другой… он не любил снимать свои перчатки. Без них сразу пробуждалось чувство незащищённости и страха осуждения. Но сглотнув и успокоившись, пианист всё же снял их. Как Бёрр и предполагал, у Гамильтона оказались тонкие, длинные пальцы. Но что отличало их от пальцев других пианистов и от пальцев матери, так это странная неаккуратность. Всё на пальцах и на руках в целом было покрыто мозолями, синяками и ссадинками. Но это не лишало рук красоты. Своеобразной, но всё же красоты. Гамильтон вздохнул ещё раз и опустил пальцы на клавиши. Мелодия полилась. И только сейчас Бёрр осознал всю ту силу, которая была скрыта в пианисте и в самой мелодии. С близкого расстояния музыка дурманила сильнее, окружала, обезоруживала. Аарон чувствовал, что сопротивляться бесполезно. Украдкой он взглянул на пианиста. И Боже мой, как сильно он поменялся во время игры. Плечи были расправлены, спину он держал ровно. Рыжие волосы, казалось, растрепались ещё больше, а безумный блеск в глазах доминировал над всеми эмоциями. Гамильтон знал, что он прекрасен. Он знал, что он виртуоз. И даже если казалось, что он этого не замечает, то это было ложью. Он понимал своё превосходство. А мелодия тем временем нарастала, заполняя собой всю комнату, заполняя собой Бёрра. В голове рождались сотни образов, сотни мыслей, и незаметно для себя Аарон запел: Life doesn't discriminate Between the sinners and the saints It takes and it takes and it takes. But we keep living anyway We rise and we fall And we break and we make our mistakes. And if there's a reason I'm still alive When everyone who loves me has died. I'm willing wait for it I'm willing wait for it… Вдруг музыка прекратилась. Бёрр открыл глаза и осознал, что пел вслух. И, наверное, довольно громко. Щёки загорелись, руки задрожали. Он ведь никогда не пел на публике. Как можно было так промахнуться? Почти инстинктивно Бёрр зажал руками рот, боясь сказать хоть слово, и посмотрел на Александра. Но что странно, глаза у последнего сияли от изумления и невероятного восхищения. — Аарон Бёрр, сэр! — воскликнул он, подбегая к мужчине и убирая руки с его рта. — Вы хоть себя слышали? Какой прекрасный голос, тембр, звучание. Это потрясающе! Я даже… д-даже не могу подобрать слов, чтобы выразить восхищение! — Вы… правда так думаете? — чуть слышно спросил Бёрр. Странно, но, чувствуя, что Алекс держит его руки в своих, ему становилось намного легче. — Определённо! И знаете, что я даже думаю: с вашим пением и словами моё произведение наконец-то примут! Его примет музыкальное сообщество, его возьмут в издательство! Оно выстрелит! Я останусь в истории! Бёрр, от всей своей души я умоляю вас: помогите мне. — В-в чём? — Сочините слова, спойте их вместе со мной на следующем выступлении в консерватории. Прославьте меня! Будьте моим другом, товарищем, музой, если хотите! Прошу, не отказывайте мне! После этой импульсивной речи Алекс даже встал на одно колено. Глаза горели и умоляли Бёрра принять предложение. Аарон колебался. Они ведь только встретились, но Алекс уже готов предложить сотрудничество. Это неправильно, но что-то подсказывает, что именно так и надо поступить. — Александр, я, — наконец собравшись с мыслями, произнёс он, — я думаю, что… м-могу принять столь щедрое предложение. Работать с талантливым человеком будет честью для меня! — Вы не шутите?! — Гамильтон подскочил и засиял. — Вы правда поможете мне? Господи помилуй, вы чудесный человек! Так где вы ещё раз живёте? — А, пару домов отсюда. Не очень далеко, согласитесь. — Прекрасно! Тогда, заклинаю вас, приходите завтра! В любое время! Как удобно. Начнём работать завтра же! Зачем тянуть? — Хорошо. Обещаю, я приду.  — Я вам бесконечно благодарен! После того, как Бёрр распрощался с Александром и вышел на свежий воздух, он почувствовал что-то новое и совершенно непонятное. Странное, приятное, липкое чувство в груди. Как влюблённость, но всё же по-другому. И точно был уверен, что это именно из-за Гамильтона. Этого милого, но непонятного Гамильтона. «Александр, ха? Не знаю, считать нашу встречу проклятием или даром свыше. Но мы подождём и узнаем. Подождём».