Сосуществование

После нескольких дней жары дождь — благо, но не для тех, кто чувствителен к перемене погоды. На небе сгущаются тучи, голова в это время, кажется, лопнет, куски мозга размажутся по серому камню. Отгоняю мрачную картинку, подбираю полы мантии и делаю шаг на ровную ступеньку. Ни шероховатости, ни скола. Тоскливый элемент архитектуры в сиродильской правильности. Поднимаю голову. Не только мне имперская архитектура кажется тоскливой до зубовного скрежета, приходит в голову при виде обвивающей башню грибницы. Или Арион всего лишь не хочет, чтобы его беспокоили по пустякам, поэтому его покои так высоко. Мало кто может позволить себе нужное зелье. Немногие способны творить заклинания. Что и говорить? Несколько слов в свитке прочесть не способны! Отвлекаюсь от мыслей о здешнем быте и останавливаюсь на площадке у двери музея, тру виски. Проклятая головная боль может пройти только от одного зелья, которое довести до чистоты алхимик — тот самый, кому доверяю несколько больше, чем другим — пока не может, поэтому приходится глотать, когда совсем невмоготу и есть время поспать. Сонливость — побочный эффект снадобья. Дверь скрипит, когда я вхожу внутрь. Готовлюсь поймать на себе недобрый пронзительный — не вор ли явился? — взгляд охранника, но замираю. Давно меня здесь не было — ровно столько, что коллекция пополнилась на добрых две трети. На стенах — чертежи, причём оригиналы. Или прекрасно подделанные, не отличимые от них копии. Двемерский центурион спускает пар, но остаётся на месте. Ещё раз дивлюсь мастерству двемеров, создавших не одну конструкцию, которая не выходит из строя, если её не повредить. Доспехи, оружие, детали — всего прибавилось, но поражают не они. Прохожу вглубь и вижу хозяина всего этого добра — барахла? Узнаю, точнее, но не по одежде — когда в последний раз виделись, мантию он носил куда более скромную. Жесты какими были, такими и остались. Взмах рукой, щелчок пальцами, отчего между ними появляется искорка и сразу затухает — в этом весь Арион. Он замолкает и поворачивает голову. Лицо не изменилось, по-прежнему худое и молодое. Босмер, судя по тряпке в руке, уборщик, с заметным облегчением вздыхает, отворачивается и трёт тяжеленный щит из жёлтого металла. — Дай им волю, так всё зарастёт грязью, — «приветствует» Арион. Он выше меня ростом, приходится поднимать голову, чтобы посмотреть в его лицо, — так что твоя идея появиться здесь — повод спуститься и поглядеть, что творится и не проедается ли бездарно жалование. — Он подбирает полы и разворачивается к уборщику. Тот делает вид, будто занят. — Проедается! Ловлю его взгляд на себе, испытующий, оценивающий. Понимаю, что бросаю такой же. Отмечаю, что его глаза ввалились, под ними пролегли тёмные тени. Не то Арион не менее чувствителен к погоде, чем я, не то забот прибавилось. Его ожидание не удивляет: охраны и шпионов много, наверняка кто-то доложил, что я направляюсь сюда. Он знает, что, прибыв в Тель-Вос, первым делом захожу в музей. — Будет дождь, — прерываюсь на дурацкий разговор о погоде. — Знаю. — Всё же чувствителен к непогоде, потому что трёт виски и крепко жмурится. — Грейзленд — удачное место, почва влажная. Грибы прекрасно растут. Его намёк мне ясен. Одна башня, вторая, третья… Сомнительно, что Арион остановится на том, чего достиг. Заметно по довольной полуулыбке, победному взгляду. Странно, что центурион стоит на месте, а не разгуливает по музею. Впрочем, у Ариона свои причины его не чинить. Далеко не каждому анимункулы подчиняются. Но не каждый признается, что не всё получается. По дороге к музею трудно не заметить, что грибница прошила одну из башен насквозь. Некоторые её участки выжжены. Добиться, чтобы имперский форт и грибные башни сосуществовали, трудно. Вопросы не задаю. Сомневаюсь, что Арион ответит на них. Поэтому разглядываю двемерский клинок, делаю вид, что мне интересно. Насмотревшись, озвучиваю следующую просьбу, предпоследнюю: — Хочу посмотреть на последний приобретённый тобой экспонат. Арион ухмыляется, потирает острый подбородок и едва заметно кивает. — Есть такой, но… — вздыхает, — предупреждаю, что можешь не оценить. Насколько помнится, ты недолюбливаешь н’вахов. — Понимаю, о чём он, потому что у него есть ещё один музей. — Идём! — Арион не даёт времени подумать, резко разворачивается и, приподнимая полы мантии, спешит. Спешу и я за ним. Волей-неволей, но придётся разглядывать имперскую коллекцию, гораздо более бесполезную и скучную, чем двемерская. Лестничный пролёт, ещё один — и мы на месте. Знамёна с драконом — символом Легиона, оружие, доспехи… В отличие от двемеров, имперцы здесь, в Нирне, их легионеры громыхают железками и заученно разговаривают. Ощущение, что они бессмертны — из-за множества похожих лиц и одинаковых доспехов. От них хочется сбежать. Поэтому даюсь диву, как Арион с ними уживается. Каждому своё, понимаю и… завидую ему, откровенно и чёрно. Чёрно, потому что язык вот-вот повернётся заявить, что однажды его прирежет одна из шавок императора. Не спасёт ни магия, ни зелье. Погубит доверие. Умом понимаю, что Арион выше того, чтобы подпустить к себе кого бы то ни было слишком близко, хотя выбрал такой путь на запад — смешаться, ассимилировать. Это его эксперимент, удачный или нет — время покажет. К моему удивлению, он останавливается у одной из дверей с зарешёченным окошком. Подхожу и заглядываю через прутья. Увиденное меня не удивляет. — Тебе покажется, что их на Вварденфелле толпы, но это не так. Вглядись в черты лица. Оцени овал, разрез глаз, форму и посадку ушей. — Имперец за дверью с ненавистью смотрит на меня и жуёт губами. Плюнет или нет? — Мало их таких… чистокровных осталось. На кого ни глянь, либо глаза несколько раскосые, либо лицо узкое — результат утех с эльфами. Этот же… — Арион победно улыбается. Стесняться ему нечего: зубы мелкие, но безупречно ровные, — чистокровный. По своей воле, может, так получилось, но много поколений его предки-имперцы трахались только с имперками. Если и затесался кто-то из меров, то так давно, что эльфийское давно вытекло из крови. Не хочу знать, как он это выяснил, как вообще ухитрился отыскать «диковинку» без — или почти без — капли мерской крови. Арион упорен. Он холодно бросает несколько слов пленнику, которому вздумалось высказать всё, что думает о нас и своём заточении, поворачивает голову ко мне и приглаживает узкой пятернёй растрёпанные тёмные волосы. — Уникальный экземпляр, но не без недостатков, как видишь, — кивает он в сторону камеры. Берёт меня под руку и уводит. — Но без них ничего не бывает. Даже совершенства. Он отпускает мою руку и берёт меч, поворачивает, отчего лезвие сверкает. Замечаю зазубрины на лезвии. Оружие покорёжено в бою. Отложив меч, он смотрит на меня исподлобья и добавляет: — Пока мы не перешли к делу, по которому ты здесь, задавай вопросы: о Тель-Восе, об экспонатах. О чём угодно. Он едва заметно улыбается и теребит рукав мантии в ожидании. Я злюсь, потому что все вопросы почему-то вылетают из головы именно во время беседы.