Сосуществование

Рассказы, как и откуда в музее взялись экспонаты, занятны, но всему есть предел. В голове гудит, серьги кажутся тяжёлыми, будто из маленьких золотых колец превратились в гири. Арион замолкает, некоторое время испытующе смотрит, затем напоминает: — Ты не музей пришёл смотреть, а по делу. Помню, хотя немудрено забыть. Арион готов слушать, согласится на сделку, если найдёт для себя выгоду. Не могу представить, какое он поставит условие, но не прогадает. Возможно, никакого, если моя цель совпадает с его следующим шагом. В тени он не останется, ведь пошёл своим путём, а не остался под крылом — пятой? — Дивайта Фира. На всякий случай напомнив, где живёт, Арион покидает музей. Остаюсь и лениво разглядываю чертежи. Центурионы, скарабеи… Нужного мне нет. Вероятно, не там ищу. Возможно, схема надёжно припрятана. Охранник даже не моргнёт, отчего чувствую себя без одежды. Не обижаюсь. Он не зря получает жалование. Выдыхаю затхлый музейный воздух и выхожу на свежий. Дверь скрипит, я её закрываю и стираю с лица капли — дождь пошёл. Не противная морось, но по-летнему тёплый, поэтому не тороплюсь и прогуливаюсь, прежде чем решиться подняться в покои Ариона. Гриб подрос, замечаю, когда опускаюсь на площадку перед круглой резной дверью. Шляпка переросла самую высокую башню крепости. Тяжёлые створки с трудом поддаются, хотя не заперто. Их явно недавно меняли: дерево не прогнило, ручки не проржавели. А вот внутри ничего не изменилось. Только имперский цепной пёс переселился сюда. Встреча настолько неожиданная, что замираю от неожиданности. Знаю о тяге Ариона к имперскому. Но чтобы переселить Туредуса Таланиана сюда? В голове мешаются две мысли: одна лично-неприличная, вторая и вовсе похабная. Последнюю отметаю и стыжу себя, что не надо уподобляться хабалке из деревни, стремящейся заглянуть к соседям в постель отнюдь не для того, чтобы устроить жаркую ночь втроём, но подглядеть, после — поведать соседям чужую тайну. Лично-неприличная мысль не настолько пошлая, как прежняя. Она о зельях левитации. Я их не пью, обхожусь нужным заклинанием. Потому что, помимо основного действия, есть побочные. В состав входит мочегонный компонент. Даже в сваренных искусными алхимиками зельях без него не обойтись. О кустарной дряни думать не хочу. Не стоит она того. Воображаю, как приветливо улыбающийся Таланиан (он воин, а не маг) после такого снадобья первым делом ищет укромное место, и настроение поднимается. Не обращаю на него никакого внимания и вглядываюсь в полумрак дома. Понимаю, почему имперский цепной пёс поселился здесь: дом разросся до больших размеров и вместит пару семей, если у них, конечно, нет оравы детей. Коротко поприветствовав, Туредиус Таланиан жестом показывает, куда идти. Поднимаюсь по лесенке, прохожу недлинный коридор и оказываюсь в покоях Ариона. Тот не изменил себе. Стол с перепачканной чернильными пятнами столешницей, перо скального наездника, листы бумаги — как свёрнутые, так и нет. И книга в чёрной обложке, между страницами торчит красная ленточка-закладка. — Предлагаю поужинать. Я не обедал. — Арион уже не в мантии, но в куда более скромном фиолетовом домашнем платье. — Постель для тебя приготовят. Успел и переодеться, и распорядиться о ночлеге. После ужина за чашками травяного чая завязывается пустой разговор. Арион вспоминает, как не согласившейся с мужским мнением Драте с чего-то взбрело в голову, что он шовинист, но не торопится поделиться достижениями. Я — тоже. Сплетничать не люблю, болтать за едой о делах — тоже, поэтому озираюсь в поисках чего-нибудь любопытного. Взгляд останавливается на столешнице, заваленной листами бумаги и открытой книгой. Знаю, какой увижу, беру его в руки и убеждаюсь, что Арион не изменил себе и по-прежнему работает над «Н’Гаста! Квата! Квакис!» Перевод не заброшен: увесистая, придавленная пресс-папье из двемерского металла пачка листов говорит сама за себя. Некогда труд известной, хотя и нечитаемой книги насчитывал пару-тройку исписанных страниц. Арион подходит к столу, равнодушно на меня смотрит и выдаёт: — Можешь взять почитать. — Удивляюсь его словам, но руки сами тянутся к стопке. Бумага приятно похрустывает в пальцах. — Очень увлекательная книга и… — слабая улыбка. В глазах — искорки от подрагивавшего пламени фонарей. Может, и смешинки, — полезная для общего развития. Не каждый готов делиться достигнутым. Арион — готов. Он даже не просит ничего за знакомство с трудом великого некроманта. То, что он не боялся оставить на столе перевод без присмотра, не удивляет: далеко не каждый бездарный проходимец взберётся в башню, а если и взберётся, то первым делом побежит искать горшок. Туредус Таланиан не поймёт написанное даже на тамриэлике, потому что у Ариона ужасный почерк. Но я-то могу прочесть. Перевод я бережно прячу, чтобы не намок от дождя, и, позабыв напрочь о просьбе, сухо прощаюсь и удаляюсь из дома Ариона в башню, где заботливо укладывают гостей спать. ___________________________________________________________________________ Лёжа в постели, заставляю себя открыть глаза, потому что не могу оторваться, хотя сильно хочется спать. Прочитав, откладываю один лист и беру другой, ищу секреты, известные только Н’Гасте. И дивлюсь: предположения, о чём книга, — не более чем предположения. Ничего общего с некромантией. Но, проклятье, Арион прав: это даэдрически увлекательно. Это позволяет немного больше узнать о слоадах. Меня давно волнует вопрос, как они размножаются. Неясным остаётся, как они выращивают потомство, Арион не до конца перевёл книгу, но сомневаюсь, что узнаю позже. Насколько мне известно, слоады не привязаны к личинкам-детям. Но выясняется, что делать их они очень даже любят — да в таких позах, какие никогда не повторю из-за иного строения, чем у них, тела. Вдвоём, втроём и даже по одному. Лёжа, стоя, обволакивая друг друга. Н’Гаста, могущественный слоадский некромант, как выяснилось, более чем любил плотские утехи и обожал экспериментировать не только некромантией. Дочитав, откладываю последний лист, откидываюсь на подушку и закрываю глаза. «Н’Гаста! Квата! Квакис!» — звучат в ушах слоадские слова нежности, выкрикнутые одним из любовников Н’Гасты в экстазе.