Как человек — человека

Он начинает сожалеть о своём согласии уже через час. Через полтора — откровенно перестаёт понимать, как вообще умудрился его дать. Предложение Стерна, конечно, было… мягко говоря, неожиданным, а сам Стерн — как всегда, чертовски убедителен; и это, возможно, всё объясняет — но ничего не оправдывает. И Хэнк, чувствуя себя полным идиотом, застревает в какой-то висельной петле: хватается за смартфон, чтобы написать «Слушай, извини, но я передумал: всё бесполезно и давай не будем»; вспоминает Стерново «Что вы теряете?»; вспоминает его же «желаю» и «хотел бы»; вспоминает блядское «как равный»; задаётся вопросом «А почему, собственно, нет-то?» — и откладывает телефон. И начинает всё сначала. Первая попытка отвлечься, занявшись чем-то полезным, заканчивается ничем. Точнее, накидывает дополнительного стыда — теперь уже перед Энн, которая в прошедшие три недели, очевидно, присматривала не только за Сумо, но и за самим домом. Хэнк отлично помнит, насколько угнетающий срач развёл, утонув в деле об убийстве Манфреда — он ведь возвращался-то тогда из участка, только чтобы пожрать (и зачем мыть старые тарелки, если можно взять новую — в случае, если о тарелках вообще заходила речь: в основном он ел прямо из коробок, выбрасывать которые на утро забывал или забивал) и поспать хоть сколько-нибудь. И вот сейчас хорошо бы было проветрить мозги, сосредоточившись на разгребании говна, однако увы — нечего разгребать. Совсем нечего. Господи, бедная Энн. Обязательно надо будет ей доплатить. Вторая попытка к «отвлечься», честно говоря, отношения не имеет, но зато на горизонте маячит хоть какая-то польза. По-хорошему, сделать это следовало намного раньше, но Хэнк почему-то… не додумался. Прихватив чашку чая, он садится обратно на диван, включает планшет и гуглит Коннора Стерна. И результаты его достаточно сильно удивляют. Первой выпрыгивает фейсбучная страница, действительно, судя по фотографии, принадлежащая Коннору Стерну. «Информации о себе» — предсказуемо шиш да ни шиша; в друзьях — в основном иерихонцы (и где-то с десяток других; неизвестных и непонятных людей); а на стене — сплошные репосты: иерихонские новости (кто бы мог подумать), научпоповские статьи по компьютерным технологиям и психологии… странные стихи (как подсказывает гугл — андеграундных британских поэтов нынешних дней) и фотки собак. Очень много репостов фоток собак. Блядь. Серьёзно? Коннор Стерн, любитель старья — в музыке, современности — в поэзии, а также психологии, компьютеров и собак. Ну вот правда же… Вашингтонский Чудила. Дальше гугл выдаёт тонны не относящегося к делу дерьма, и Хэнк уже думает сдаться — но вдруг натыкается в жопе интернета на мелкую заметку из онлайн газеты. На буквально пару строк о том, что в две тысячи девятнадцатом году четырнадцатилетний Коннор Стерн, ученик Вашингтонской международной школы, победил в соревновании «Математика — это круто» для учеников школы второй ступени. Не факт, что это тот самый Коннор Стерн, но скорее всего — да. Потому что следующая ссылка ведёт на заметку из той же жопы интернета о том, что в две тысячи двадцать первом году шестнадцатилетний Коннор Стерн, ученик Вашингтонской международной школы, занял первое место на вашингтонской олимпиаде по информатике для учеников старшей школы — и к данной заметке приложена фотография. Шестнадцатилетнего Коннора Стерна, который на себя тридцатичетырёхлетнего вполне похож, да, со своей… приёмной матерью, Амандой Стерн. (Так, Вашингтонская международная школа — бла-бла-бла, конечно же, дохуя престижная частная школа; плата за обучение… Ебанись. Сорок тысяч баксов в год). Хэнк испытывает… очень сложные, противоречивые чувства, глядя на подростка-Стерна. Во-первых, это… подросток-Стерн. С тем же лицом, только ещё мягче, чем у Стерна-нынешнего в его самые мягкие моменты; с теми же глазами, только их эффект усилен раза в три, хотя, казалось бы, как, господи Иисусе, да как это вообще возможно; и с теми же волосами, только длиной — ниже ушей, и вьются они, оказывается, довольно сильно. Во-вторых, подросток-Стерн, возвышаясь над приёмной матерью на целых полголовы, выглядит откровенно нескладным: угловатым и очень худым; одним из тех, кому всё время хочется сказать: «Сынок, ты бы пожрал», — прекрасно понимая, что еда, на самом-то деле, не поможет. Хоть обкормись, уйдёт она — непонятно куда, сгинет в открытом у них в желудке портале в космос. Или, как в данном случае, вся израсходуется на подпитку мозгов. В-третьих, Аманда Стерн (чернокожая женщина лет сорока, с дредами и одетая в какие-то странные белые шмотки с закосом в то ли китайщину, то ли японщину — хотя, конечно, уж не Хэнку осуждать чей-либо выбор стиля) улыбается явно искренне, но сдержанно, в то время как подросток-Стерн… Если бог раньше не выплакал себе все глаза от горя, то точно ослеп в тот день — от счастья и безграничной зависти. И как только лицо не треснуло — загадка для медицины на века. Эта улыбка на Стерна-нынешнего не натягивается никак; Хэнк честно пытается представить его — с ней: беззаботным, лихим, ликующим, гордящимся собой, но не может. Не может, как бы ни хотел. Остаётся надеяться, что дело здесь — исключительно в недостатке воображения. Хэнк осознаёт, что делать этого не следует, и чувствует себя бесконечно стрёмно, однако всё же сохраняет фото на планшет. И ищет дальше. Узнаёт, что в две тысячи двадцать восьмом году двадцатитрехлетний Коннор Стерн, студент факультета информационных технологий Массачусетского технологического института (нихуя себе! впрочем… чему удивляться?), порвал всех на очередной крутой олимпиаде и… это, вроде как, всё. Учитывая его теперешнюю должность, дальнейшая тишина вполне закономерна. Интересно, когда начали обрабатывать: ещё в институте или позже? Хотя погодите-ка, нет: вот совершенно, ни разу, ни капельки не интересно. Что характерно, про Аманду Стерн Хэнк узнаёт ещё меньше: находит только практически пустую страницу на Фейсбуке и старательно не делает из этого никаких выводов. Отстаньте бога ради — нет у него абсолютно никаких предположений и ни в чём копаться он не планирует, честное слово. Дораскапывался уже. Насмотрелся. И повторять не особо хочется. Спит он в эту ночь так себе. На самом деле, откровенно херово: снится ему визг шин, треск стекла, слёзы Джесс, Манфред с дырой во лбу и Стерн с треснувшим лицом — пугающе внезапный и всё равно подавляюще красивый. Утром он завтракает яичницей с обезболивающими, гуляет с Сумо, едет в магазин и по дороге домой заруливает в участок — заходит к Джеффу и слышит: — Какого хрена, Хэнк? Ты на больничном до января! «И тебе привет, дружище. Не поверишь — я в курсе». — Успокойся, я не героя изображать пришёл. Есть минутка? Минутка у Джеффа находится, и Хэнк просит его рассказать всё, что ему известно о Конноре Стерне. Известно оказывается не много: запрос в ФБР Джефф, конечно, отправил и получил ответ «Да, действительно наш человек: отличный агент и прекрасный специалист по информационной безопасности, а остальное вам знать не надо». В участке агент-и-специалист после завершения всей истории с Эббингейл не появлялся, и если кого-либо тут интересует личное мнение Джеффри Фаулера… — Допустим. …то Коннор Стерн — мужик, конечно, скользковатый и не без странностей, но в целом — кажется, неплохой. «Не без странностей» Хэнка искренне забавляет — он даже, не сдержавшись, усмехается. «О, Джефф, ты и не представляешь — насколько». — А ты зачем спрашиваешь-то? «Поверь, ты не хочешь этого знать». — Да просто так. Из любопытства. Спасибо, Джефф. Пойду наслаждаться больничным. Джефф, разумеется, ни хрена ему не верит, но решает не лезть, за что большое ему спасибо. — Ага, вперёд. И чтоб я рожу твою до января не видел! «И тебе не хворать». Хэнк возвращается домой, а затем — в давно ушедшую юность: зачем-то — господи боже, зачем, зачем, зачем?! — снова нагугливает перечень известных предпочтений, форумы для Ведомых, форумы для Ведущих и советы психологов. И обнаруживает, что существенно ничто за прошедшие годы не изменилось: первые подчиняются и рады (хотя, конечно, бывают неприятные инциденты, но что уж тут сделаешь), вторые властвуют и рады (хотя, конечно, хотелось бы побольше уважения, вот раньше-то, раньше-то!), третьи разливаются соловьём на тему «Бороться со своей природой бесполезно, остаётся только принять». («А чего ты, блядь, ожидал-то, а?»). Вашингтонский Чудила пишет ему — вечером. Здравствуйте, лейтенант. Я, как обещал, пишу, чтобы согласовать время встречи. Надеюсь, вы не передумали? Хэнк откладывает телефон, зажмуривается и с силой давит ладонями на глаза. Конечно, блядь, он передумал. А затем снова согласился, и снова передумал, и снова согласился, и снова передумал, и снова согласился — и теперь проходит через всё то же самое, только сконцентрированное, ускоренное и усиленное в несколько раз. И Стерн ведь наверняка знал, что так будет. Не мог не знать, скользковатый любитель психологии; и если ему так уж сильно хочется — а зачем дал время? Зачем начал его тянуть — просто отвёз бы к себе сразу, видит бог, Хэнк бы не отказал. Он тогда… наверное, очень мало в чём отказал бы Стерну. О чём тот тоже — не мог не знать. Взяв в руки смартфон, Хэнк обнаруживает на нём очередное новое сообщение… Я пойму и больше вас не побеспокою, если вы передумали. Но знайте, что предложение остаётся открытым. …и окончательно перестаёт понимать, что здесь происходит. Потому что это — всё это — для манипуляции чересчур сложно и бессмысленно: какая у Стерна вообще может быть цель; кому нахуй сдался Хэнк Андерсон, пятидесятитрёхлетний лейтенант полиции Детройта, который в вотчину ФБР влез — единожды и случайно. Так что нужно-то от него — выпускнику МИТа, победителю всяческих олимпиад и просто, блядь, Коннору Стерну? Который говорит о желании помочь, но заходит в нём как-то слишком далеко. Выходит — за любые границы разумного. Хэнк ничего не понимает, перечитывает сообщение — несколько раз, не ловит даже намёка на какое-либо озарение… И сдаётся. Нет, я не передумал. Где и когда? Отвечают ему — практически мгновенно. Отлично! Улица Харлбат, 2924. Следующая неделя: пн — 18.00, ср — 19.00, чтв — 18.30. Когда вам удобно? Ну, он на больничном, и его начальник отчаянно не желает видеть его рожу до января, так что… Мне всё равно. Когда удобнее тебе? Я хотел бы встретиться в пн. Окей. Договорились. Буду ждать. До понедельника, лейтенант. До понедельника. Что ж. Значит, понедельник — сегодня пятница, и у него есть три дня, чтобы… А чтобы что?

***

Для таких случаев существуют… определённые правила, основанные на банальном здравом смысле. Скажи друзьям, что едешь «развлекаться». Дай им адрес. Сообщи время начала и примерный его промежуток, через который им следует паниковать и звонить в полицию. А лучше — ехать самим в несколько рыл, потому что полиция, скорее всего, не почешется. Не провоцируй. Уведоми Ведущего, что за тебя волнуются и готовы вступиться, а потому глупостей лучше не делать… но не провоцируй. Оповести Ведущего о том, что права свои знаешь и всякую муть терпеть не собираешься… но не провоцируй. Не забудь предупредить Ведущего о том, что за нарушение правил сессии можно и сесть (если, разумеется, нарушение окажется достаточно серьёзным и будет доказано)… но не провоцируй. Очень последовательные и логичные правила, которые, конечно же, всем помогут и от всего спасут. Остаются, правда, вопросы, а что делать, если друзей у тебя нет. Или, допустим, есть, но с твоим Ведущим они не справятся. И что именно подразумевается под «не провоцируй», которое, видимо, должно быть самоочевидным, но таковым вообще-то не очень-то является. Хэнк думает о том, чтобы позвонить Джеффу, Бену или Джесс, но звонит в итоге только Энн. Говорит, что пока что ничего не ясно, но во вторник утром его дома может не быть, а потому было бы неплохо, если бы она зашла и выгуляла Сумо. В понедельник вечером он постарается уточнить, да, тысяча извинений за то, что всё так расплывчато. (Он обязательно уточнит — если будет в состоянии). Он не берёт с собой пистолет, потому что в этом нет смысла. Наваливает Сумо полную миску еды, потому что не знает, когда вернётся. Заказывает такси, потому что не уверен, что сможет сесть за руль на обратном пути и захочет потом — возвращаться к Стерну за машиной. Он едет, осознавая, что согласился, по сути, непонятно на что и никаких подробностей уточнять не стал. Что вкупе со всем остальным сделает его, в случае если всё пройдёт плохо, тем самым идиотом, который сам виноват. Он… получается, и вправду готов довериться Стерну. До определённого предела, конечно, но готов. Ну да, такое себе откровение. И если что — действительно сам виноват. Дом у Стерна — одноэтажный, самый обычный, таких в Детройте десятки; и рядом с выебонами Эббингейл не стоит. Интересно, снимает или купил — он несомненно мог позволить себе и второе, с детройтскими-то ценами на недвижимость, которые после Вашингтона, наверное, кажутся смешными. К гостеприимно распахнутой двери Хэнк идёт очень быстро, потому что середину декабря и собачий холод никто не отменял — встречает его улыбающийся Стерн при полном параде: в чёрном костюме с галстуком и даже запонками, вы только поглядите. Он очень вряд ли завёрнут в официальные слои потому, что просто не успел раздеться. Наверняка выглядит именно так, как хочет выглядеть, и Хэнк, признаться, не удивился бы, узнав, что костюмы для Стерна являются своеобразным «предпочтением». Ему с энтузиазмом жмут руку, указывают на вешалку и говорят: «Добрый вечер, лейтенант, раздевайтесь и проходите на кухню». И Хэнк начинает за здравие: делает ровно то, что ему сказали, и идёт на звон чашек. — Надеюсь, вы не имеете ничего против зелёного чая с мятой? Никакой альтернативы, что занимательно, не предлагается: либо Стерну лень заморачиваться, либо его хотят напоить именно зелёным чаем с мятой. Любопытно, зачем? — Нет, не имею. В конце концов, какая, нахрен, разница. Хэнк садится за стол (стеклянный, а потому вообще-то очень непрактичный: царапаются такие от каждого чиха) — Стерн, поставив ему под нос чашку, садится справа: напротив, но наискосок. Что ж. Видимо, настало время для этапа обсуждения. Который необходим; это очень хорошо и правильно, что он есть, но господи, как же всё всегда… до ужаса, безумия и отчаяния неловко. Основное, правда, Хэнк уже рассказал — тогда в больнице, вот чёрт его за язык дёрнул. Что ещё Стерна интересует, известно только ему самому, а значит, ему и спрашивать. Как-никак, кто здесь Ведущий-то? Правильно — и вот пусть разговор и… ведёт. Стерн, судя по всему, никаких удобств не испытывает: он, подавшись вперёд, кладёт руки на стол, сцепляет пальцы в замок и спокойно задаёт свой первый вопрос: — Могу я звать вас по имени? Довольно… нелепый вопрос, честно-то говоря. — Конечно, можешь. И вне сессий тоже. — Давно пора было. Но здесь всплывает момент, уточнить который — совершенно необходимо. — А как… ты хочешь, чтобы я звал тебя? Титул Ведущего — один из краеугольных камней любой сессии, и Хэнк сильно изумляется, когда Стерн, пожав плечами, отвечает: — Для меня это не имеет особого значения. Как вам будет комфортнее. Он… ходит по очень тонкому льду с подобными заявлениями. Вот что он будет делать, если Хэнк сейчас выдаст: «Знаешь, я, пожалуй, буду звать тебя “хуйлом”»? Впрочем, понятно, что — откажет и ввернёт какое-нибудь сложносочинённое оскорбление умственных способностей, в чём будет абсолютно прав. Хэнк помнит про «не провоцируй» и вообще-то не особо и хочет: Стерн этого ничем — по крайней мере, пока что — не заслужил. И уж тем более он не заслужил тупых подъёбок уровня детского сада. Проблема здесь заключается в том, что Хэнк, как обычно, легко может сказать, чего не хочет: он точно не хочет называть Стерна «господином», «повелителем», «хозяином» и прочими вариациями «владельца». Его… гораздо меньше смущает обращение «сэр». На него… можно согласиться. О «Конноре», разумеется, и задумываться не стоит, да и не тянет: Хэнк не может объяснить себе, почему, но ему неудобно обращаться к Стерну по имени — даже в мыслях. И что остаётся, если говорить о комфорте? — Стерн? Он… скорее спрашивает, чем отвечает. Но Стерн только кивает и говорит: — Хорошо. И просит предоставить стоп-слова. С ними, слава богу, просто: Хэнк пользуется стандартнейшей из систем — цветовой, «зелёный-продолжай, жёлтый-прервись, красный-остановись»; на оригинальность он никогда не претендовал. Как известно, не сломано — не чини. — Какую запись предпочитаете, аудио- или видео-? Надо же, какая законопослушность. Записи сессий были введены в две тысячи тридцать втором году по желанию Ведомых, и работало всё, как обычно, так себе. Призваны они были упростить ебучее «а докажите, что не согласились», вот только их отсутствие являлось исключительно отягчающим обстоятельством, а не поводом какое-либо дело завести. Потому что, как орали при обсуждении закона Ведущие: «А что помешает им просто запись уничтожить и сказать, что ничего выдано не было? Хотите, чтобы нам любой Ведомый, которому что-то не понравилось, легко мог штраф выкатить? А не многого ли хотите?» Орали, стоит признать, справедливо. В итоге мороки — много, а толку — мало: нарушивший Ведущий просто, пока ты связанным валяешься, запись остановит и сотрёт, и ничего-то ты не сможешь ни сделать, ни предъявить. Иди доказывать «по старинке»; однако если тебе повезёт, что ж, Ведущий тебе теперь будет должен немного больше. Причём опасность здесь есть и для самих Ведомых: обнародование записей без согласия второй стороны являлось, разумеется, нарушением закона, но какой-нибудь обиженный бывший легко может решить, что оно того стоит. Впрочем, Ведущий всегда мог спрятать куда-нибудь камеру или диктофон, провести сессию, а потом выложить её на ютуб — случаи, к сожалению, были. Так что формально все должны были записывать свои сессии, а потом один экземпляр отходил Ведомому, а другой — Ведущему; но по факту — мало кто заморачивался. Стерн, конечно, большой молодец, что предлагает и даже уточняет, это… хорошо о нём говорит и располагает к доверию, однако несколько удивляет. — Аудио. По-настоящему же удивляет — следующий вопрос. — Вы не будете против, если я вас свяжу? Прямо-таки… огорошивает. Потому что связывание является — неотъемлемой частью сессии, которая вся выстроена на том, что один чувствует себя — беспомощным, а второй — всемогущим. У Ведомого отнимают любую возможность сопротивляться, в этом-то, блядь, и заключается весь смысл! Откуда подобное уточнение вообще взялось-то? — Не буду? Он снова скорее спрашивает, чем отвечает, и в этот раз Стерн не отступает. — Вы согласны или нет? — намекает он на то, что кое-кому следует определиться — со слабой улыбкой, но крайне твёрдо. Согласись, склонись, признай правоту, признай право, признай первенство, подчинись… Ебанись. Он реально с тем же успехом мог выдать: «Вы согласны, что солнце всходит на востоке, или нет?» Да, сраное солнце всходит на востоке, такова жизнь, и выбора здесь как-то… не предполагается. Но затем на сцену выбегает некий чудила, у которого представления о жизни, очевидно, особенные; заявляет: «Да всё ерунда, хочешь — взойдёт на западе», — и смотрит на тебя. Смотрит, блядь. И как на это реагировать? — Согласен, Стерн, согласен. Потому что… в их паре, положим, особого значения наличие или отсутствие связывания не имеет: Стерн в любом случае моложе него, быстрее него, гибче него и на данный момент — здоровее, так какая разница? Однако… Хэнк, конечно, не Ведущий, но ведь они же связывают всегда — абсолютно все, без исключения; и связывание даже в перечень предпочтений не входит, потому что, уж простите, а ради чего всё затевается-то, все помнят? Так кто же оставит Ведомому — свободу передвижений? Да Ведущему такая сессия, скорее всего… ничего не даст. Это в лучшем случае. А в худшем — им, может, вообще от такого дико неприятно, кто знает. Хэнк уже сотню раз успел смириться с тем, что во время сессии будет связан, так чего теперь выкобениваться? Перед Ведущим, который, блядь, и так идёт — на какие-то фантастические уступки. Стерн кивает, и Хэнк решает всё же поднять вопрос, который несколько беспокоит — его самого. — Слушай, Стерн… Меня, конечно, выписали, но моё плечо до сих пор… скажем так, не в лучшей форме. Ты… поосторожнее с ним, ладно? И он должен был произнести эти слова; должен был указать на свои ограничения, это, в конце концов, его обязанность, как Ведомого, но он бы, наверное, смолчал, если бы знал, какую реакцию они вызовут. Стерн берёт себя в руки очень и очень быстро, но его лицо всё же успевает выразить ошеломление, а затем — отчаянную и горькую обиду. Стерн берёт себя в руки очень и очень быстро, но на мгновение выглядит, как человек, которого ударили под дых. Поклонись, попроси прощения, предложи возместить, умоляй искупить… — Стерн… Договорить ему не дают — Стерн выставляет правую руку ладонью вперёд, очевидно призывая к молчанию, и высказывается сам, глядя в глаза с достаточно давящей непреклонностью: — Хэнк. Вы сказали, что вам не нравится боль — никакая вообще, и, уверяю, я вас услышал и понял. Также уверяю, что я оцениваю и принимаю во внимание состояние вашего здоровья. Это — мои обязанности, как Ведущего, о которых я прекрасно осведомлён. Вам нет необходимости указывать мне на них. Да он вообще-то… ничего такого в виду не имел. О чём и хочет сообщить: — Извини, я не то… Но Стерн, наклонив голову и подняв свою выставленную вперёд руку чуть выше, снова прерывает его и добавляет: — Сегодня я хочу от вас только одного: чтобы вы встали на колени и простояли на них — два часа. Молча — говоря только в том случае, если вам задан прямой вопрос или вы желаете прекратить сессию. И наконец замолкает. И Хэнк не может, просто не может не уточнить: — И это… всё? Потому что описанное к стандартной сессии имеет — ну очень слабое отношение. — Да, Хэнк. Это всё. Вы согласны? Вообще-то… нет. — Слушай. Я как бы сам в курсе, что состояние здоровья у меня не идеальное, но я, знаешь ли, не инвалид. Не надо щадить меня, Стерн. Замолчи, отступи, повинуйся, у тебя нет — права голоса… («Как будто у тебя есть, ублюдок»). Хэнк ожидает насмешки или настойчивости (а то и того, и другого вместе), однако Стерн неожиданно словно бы расслабляется и успокаивается до конца и, коротко улыбнувшись, говорит: — Я не щажу вас, Хэнк. Я просто хочу провести эту сессию — именно так. Не стану скрывать, это связано с моими собственными предпочтениями, — он снова улыбается, но теперь — лукаво, только одним уголком губ. — Уверен, у вас сейчас возникло ко мне множество вопросов, однако, прошу прощения, я не желаю на них отвечать. Надеюсь, вас это не смущает. И вот тут Хэнк осознает, что допустил огромнейшую ошибку… назвав его Чудилой. Потому что нет, слово «чудила» — слишком слабое, надо будет на досуге напрячься и подыскать что-нибудь повыразительнее. Блядь. Да что у него за предпочтения-то дикие, связанные с тем, чего и в перечне нет, потому что речь идёт о вещах, самих собой разумеющихся? «Можно, я вас свяжу?», «Можно, вы встанете на колени?», «Можно, вы помолчите?»: да откуда ты выполз-то, с вопросами там, где достаточно просто приказать, и даже я бы — не возмутился? Откуда он выполз, желающийся ограничиться тем, что для всех остальных является — всего лишь началом? («”Множество вопросов”. Отличная, блядь, шутка»). — Вы готовы довериться мне, Хэнк? А он всё сидит, и спрашивает, и смотрит — мягко, пронзительно, проникновенно, господи… Вот откуда он выполз-то — такой? — Да. Готов, Стерн. И как, блядь, ему не довериться? Стерн улыбается — широко и довольно (но даже и близко не так, как на фотографии двадцать первого года, о которой сейчас думать совершенно не стоит) и наконец говорит: — Тогда приступим. Проходите в гостиную, я сейчас к вам присоединюсь. Хэнк проходит в гостиную и не успевает даже толком осмотреться, как Стерн действительно к нему присоединяется — выходит из боковой комнаты с верёвками в руках. Что напоминает об одной оставшейся необсуждённой детали. — Мне… раздеться? И Стерн, видимо, катастрофически не умеет в простые «да» и «нет». Он, глядя исключительно с вежливым вниманием, спрашивает: — А вы хотите? («Серьёзно? Сам-то как думаешь?»). — Нет. — Тогда не надо. Встаньте, пожалуйста, у дивана. Охерительно. Впрочем, Стерну следует отдать должное: верёвки у него первоклассные — кручёные, из натуральных волокон, сухие и достаточно широкие, чтобы не впиваться в кожу. И связывает он и близко не до боли, но крепко и основательно. Очень основательно. Стерн связывает ему ноги и под коленями, и над — а затем связывает ещё и щиколотки. Зачем — неясно, это, с функциональной точки зрения, очевидный перебор, но Хэнк тоже умеет слышать и понимать, а потому никаких вопросов не задаёт. Стерн связывает ему ноги, стоя перед ним на коленях, но смеяться и указывать на иронию не тянет совершенно — при такой обвязке (и при таких узлах) смеяться последним тут будет никак не Хэнк. А ещё смеяться не тянет потому, что стоящий на коленях Стерн всё равно почему-то ощущается Стерном, стоящим прямо. Он стоит на коленях, ничуть не смущаясь и выражая лишь спокойную уверенность — просто потому, что ему это в данный момент удобно. Он стоит на коленях так, словно у данной позы нет никакого контекста или подтекста; словно она является всего лишь одной из тысячи абсолютно естественных и ничем не отличается — от всех остальных. На это… странно смотреть, и потому Хэнк решает наконец-то обследовать гостиную. Хотя было бы что обследовать: бежевый диван и такие же бежевые, стоящие по бокам кресла (явно один комплект); плазма у стены, огромный фикус слева от неё, белый пушистый ковёр (нахрена?!) — и… всё. Комната явно не обжита, ну так а когда бы Стерн успел? И вообще, кстати, не факт, что он её обставлял — сам. На диване лежат подушки цветом от белого до того же бежевого и печатная книга. «Приключения Алисы в Стране Чудес». Хэнк от греха подальше продолжает не задавать вопросы — он правда не уверен, что хочет что-либо знать. Разве что мысленно жмёт руку собрату по любви к переворачиванию настоящих страниц — редко такие встречаются среди рождённых в нулевые. Стерн тем временем заканчивает, встаёт и просит вытянуть руки вперёд. И связывает их именно так — спереди. За что плечо Хэнка, конечно, очень благодарно, вот только, опять же, Ведущие всегда связывают руки — за спиной. Особенно Хэнку, и он прекрасно понимает, почему. И, честное слово, два часа бы перетерпел — не развалился. Стерн отступает на шаг, осматривает его с ног до головы и, видимо, остаётся результатом удовлетворён. Он включает диктофон, садится на диван, берёт подушку, кладёт её на пол ровно перед Хэнком, и молча на неё указывает. Какой заботливый, а. И как-то даже… без шуток. На колени Хэнк не встаёт — он на них падает с грацией слона, за что ни капельки не стыдно, потому что с такой обвязкой особых вариантов-то и нет. Чтобы колени оказались на подушке целиком, приходится податься немного назад, и пока он устраивается поудобнее (чего никто не запрещал), Стерн успевает взяться за «Алису в Стране Чудес». Открыть её на заложенной странице, взять в правую руку… А левой медленно потянуться к голове Хэнка. Который не отшатывается исключительно от удивления. Стерн проводит рукой по его волосам один раз, второй, а затем, продолжая смотреть в книгу, спрашивает: — Цвет, Хэнк. Хэнк, моргнув, отвечает: — Зелёный. И на этом «прямые вопросы» у Стерна заканчиваются. Он… сидит и читает «Алису в Стране Чудес». (Судя по движениям радужки видимого в профиль глаза — действительно честно читает). Гладит Хэнка левой рукой по голове от макушки до шеи. Периодически отнимает её, чтобы перелистнуть страницу, но всегда возвращает обратно. А сам Хэнк стоит на коленях: боком к дивану и лицом — к бёдрам Стерна. И так… проходит какое-то время. И первым вопросом, который он себе задаёт, сумев-таки вырваться из повторявшегося снова и снова «Да что здесь происходит?», является вопрос «А какое?». Когда Стерн в очередной раз отнимает руку от его головы, он быстро оглядывается и, как и прежде, не находит нигде никаких часов — так каким образом Стерн собирается отсчитывать обозначенное время? По скорости своего чтения? Степени темноты на улице (что вряд ли возможно)? Или, на самом деле, нет никаких «двух часов», а есть только желание его, Стерна, левой пятки? Ладно, это… если подумать, не так уж и важно. У Хэнка есть стоп-слово, которое он может использовать — в любой момент. Которое не использует прямо сейчас, потому что хоть причин продолжать… это особо нет, нет их и для того, чтобы всё прекратить. Стерн не делает ничего неуместного, оскорбительного, опасного или болезненного. Он просто читает сраную «Алису в Стране Чудес». Он ни о чём не спрашивает и ничего не требует. Можно было бы сказать, что Хэнка для него словно не существует — если бы не движения его левой руки: мягкие, размеренные и плавные. Стерн даже не смотрит в его сторону, а вот Хэнк на него смотрит и ещё как, потому что никто не запрещал, не запрещает и запрещать, видимо, не собирается. И сначала это приятно: у него без преувеличения идеальный нос — настолько ровный, что кажется чуть ли не нечеловеческим; красивые тонкие губы; чистый лоб — не высокий и не низкий, а очень пропорционально правильный; аккуратный подбородок и очаровательные родинки. Он будто и впрямь был не рождён, а с любовью сделан каким-нибудь милосердным богом для мира, гораздо более светлого, приветливого и радостного, чем этот. Сначала смотреть на Стерна, как обычно, приятно. Затем — тяжело. А затем — больно. В конце концов, Хэнк опускает голову и закрывает глаза — и его не одёргивают. Ему вообще ничего не говорят. И ничто не меняется ни спустя десять секунд, ни спустя сорок, ни спустя сто двадцать, а потом Хэнку надоедает считать. Ничто не меняется, и ему надоедают размышления о бездействии. И наконец, ему надоедают попытки понять происходящее, а точнее — всё не-происходящее. Его ни о чём не спрашивают, от него ничего не требуют и не ждут никаких решений; ему даны простейшие инструкции, которые остаются всё теми же, и выполнять их стоит — очень и очень немного. И ошибиться здесь — почти невозможно. А ошибиться сильно — не получится точно. Он в буквальном смысле связан по рукам и ногам и вынужден молчать, так что он физически способен сделать-то — непоправимого? У него нет собеседников, кроме собственной головы; и он почему-то вспоминает, что Льюис Кэрролл был математиком и построил сюжет своей самой известной книги на выдуманной шахматной партии — об этом сказано в предисловии; Хэнк ведь тоже, пусть и очень давно (господи… почти столько же лет назад, сколько Стерн живёт — на этом свете), читал «Алису в Стране Чудес». Почему-то вспоминает, что по мотивам «Алисы в Стране Чудес» сняты десятки фильмов и написаны, наверное, сотни песен, на каждую из которых ему, скорее всего, было бы глубоко плевать; но Джесс обожала Shinedown и постоянно переслушивала их «Her name is Alice», и потому он помнит её слова наизусть — до сих пор. («Если бы у меня был свой собственный мир, в нём всё было бы чепухой. Ничего не было бы тем, что есть на самом деле, Потому что всё было бы тем, чем оно не является»). Почему-то вспоминает автопортрет Маркуса Манфреда. И только теперь (как же поздно, господи, да что с ним творится-то, где его мозги, как вообще можно было не заметить…) осознаёт, что впервые за всю свою сознательную жизнь слышит в присутствии Ведущего практически абсолютную тишину. Молчит Стерн, молчит он сам и молчит, наконец-таки молчит голос, который раньше затихал, но никогда — до конца; говорит сейчас — только Детройт: тихо гудит, шуршит и изредка скрипит, где-то очень далеко, присутствуя, но не вмешиваясь, существуя, но не навязываясь; и это всё, всё, всё, больше — ничего нет… И наверное, Хэнку следует кричать, смеяться и петь; целовать Стерну руки, пытаясь забыть своё множество — бесконечное множество — вопросов, но он… Он почему-то вспоминает море. Тогда они с Джесс оба взяли отпуск и по старой памяти рванули в Ментону; и волны накатывали на берег — мягко, размеренно и плавно; и Джесс, прекрасная Джесс, которую не испортили ни время, ни беременность, — какие глупости, вот с чего она вообще взялась думать об этом — всегда плавала, словно была рождена для воды; а четырёхлетнего Коула, впервые увидевшего море, было из неё просто не вытащить — он упирался, брызгался и кричал; и Джесс, глядя на него, заливисто смеялась («А что, мы куда-то торопимся?»), и Хэнк смеялся — вместе с ней, потому что действительно, а куда им всем торопиться, если впереди ещё две недели отпуска, а затем — и месяцы, и годы, и десятилетия… Четырёхлетний Коул увидел море — в первый и последний раз. Хэнк не был на море — вот уже пять лет. Потому что умер Коул. Ушла Джесс. Он сам — чуть не утонул в бутылке и выкарабкался только чудом, которого могло и не произойти. Он мог не доехать до дома Томпсонов. Мог в нём сгореть. Мог не встретиться с Люси. А до всего этого мог, играя в русскую рулетку, доиграться. Или попасть под пулю чужую — шальную или намеренную. И он осознаёт свои ошибки, как осознавал всегда, но почему-то чувствуются они сейчас — значительно острее; как чувствуется острее и всё остальное: верёвки, рука Стерна, тишина и подаренное бессилие… И собственное дыхание. И то, как оно превращается в хрип. А затем — в стон. И наконец — в скулёж. И прикасающихся к нему рук становится две, и они обхватывают — его лицо, и он открывает глаза и натыкается на обеспокоенный взгляд Стерна, который спрашивает о цвете, и Хэнк понимает, что должен ответить, знает, что обязан сказать: «Красный»… Но вместо этого он утыкается Стерну в колени и начинает рыдать. И это безобразно, постыдно, уродливо и отвратительно, но… — Всё в порядке, Хэнк, всё хорошо, не сдерживайтесь… …он не смог бы остановиться, не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Вот только он и захотеть-то чего-либо не в силах, потому что Стерн, теперь уже обеими руками, продолжает гладить его по голове — мягко, размеренно и плавно. И его глаза продолжает застилать — солёное и тёплое Средиземное море. Которое огромно, глубоко и очень старо, но, к счастью — конечно. Как и всё на Земле. Со временем к Хэнку возвращается способность нормально дышать, однако, к сожалению, не способность аккуратно двигаться — он, пытаясь выпрямиться, наверняка бы упал, если бы не Стерн. Который сначала поддерживает его за плечи; потом оказывается рядом на полу и обеспокоенно заглядывает в лицо (и лучше, блядь, даже не представлять, что он там видит), а затем помогает сесть. Развязывает, в процессе умудряясь несчастные руки и ноги ещё и растирать. И говорит: — Я вернусь буквально через минуту. Пожалуйста, не двигайтесь, хорошо? Хэнк только кивает. Он… не уверен, что смог бы сейчас сказать хоть что-нибудь внятно. Стерн действительно возвращается крайне быстро; со стаканом воды, который он отдаёт Хэнку, только сказав: «Пейте мелкими глотками», — и дождавшись очередного кивка. Вода помогает, но думать о ней хочется не особо. Сразу тянутся всякие ассоциации вроде рек, океанов и морей, да. Хэнк пытается понять, что делать с пустым стаканом, но тут у него перед глазами вырисовывается рука Стерна. А сверху слышится его струящийся (сука, блядь, остановись) голос: — Попробуйте встать. Стакан остаётся лежать на ковре. А Хэнк встаёт — опираясь на руку Стерна. И идёт — опираясь на самого Стерна; туда, куда тот его тащит: в спальню, к кровати, на которую он валится то ли сам, то ли повинуясь чужой руке. («Господи, он же не собирается… Да нет, не может быть, после всего…»). — Вам необходимо поспать, Хэнк, и простите, но домой я вас в таком состоянии не отпущу. Ложитесь и спите. Всё будет хорошо. Конечно же. Конечно же, он не собирается; очнись, старик, да кому ты нужен — скажи спасибо, что к тебе вообще прикасаются без явного отвращения. Хэнк ложится и, вопреки здравому смыслу и памяти о произошедшем, умудряется заснуть практически сразу же. Его… накрывают мягким пледом, но возможно — и даже скорее всего — ему это либо снится, либо мерещится.