Нас не поймут

      Если бы Катсуки спросили, почему он прячется в шкафу с Тодороки в обнимку, он бы ответил просто:       «Нас не поймут».       А разве можно это понять? Это сначала всё кипит и извивается в них колким жаром, а потом, когда ссора заходит за рамки, и простого «Эй, ну хватит!» становится уже недостаточно, Катсуки и Шото становятся теми, кому не важна уже ни честь, ни доблесть. У них тут свой спор о том, кто чужой, а кто свой.       Комната озаряется вспышками. Катсуки рычит, как зверь. Каждый раз, занося кулак, он думает, мол, наконец-то. Жизнь становится так дорога, когда Тодороки заламывает его руки и валит на пол. Катсуки твердит себе: «Гляди, он может лучше тебя!»       На войне как на войне. Катсуки старается вырваться. Его не волнуют люди, что вот-вот вернутся. Так получилось, что и Тодороки, и Бакуго не находят занимательными прогулки по магазинам. Поэтому остаются вдвоём. Который раз.       Бакуго хочется забыть о том, кто такой Тодороки и о том, как привычно стало ссориться за всё подряд. За место на диване, пульт от телевизора, за неуместность слов. Это та глава его, что уж спорить, не такой приятной жизни, когда он неизменно и абсолютно точно прав. Катсуки едва успевает выдохнуть.       — Вставай.       Катсуки не устраивает поражение. Он подскакивает и несётся за Тодороки. У того реакция и возможность уничтожать их по чуть-чуть. Ему жизнь становится тесна, когда Бакуго сдаётся.       — Стоять!       Ещё совсем немножко. Бакуго хватает его за рубашку и надеется начать бомбёжку. Это сначала всё кипит и извивается в них колким жаром, а сейчас всё попросту сгорает и начинается сначала. Бакуго шипит.       Они получают возможность право на отдельную жилую площадь в сердце и разуме каждого. Это всё возникло на пустом и совсем недавно.       Катсуки сбивает его с ног — Тодороки успевает только развернуться. Дыхание становится вновь рваным. Всё всегда заканчивается так. Они уже смирились с последствием таких вот своих ссор, не видных чужому глазу.       Катсуки такой слабак, когда дело касается кого-то ещё. Эй, Тодороки, зачем же ты с ним так?       — Эй!       Бакуго держит руки над его головой, чтоб не рыпался. А потом чувствует леденящий холод, и озноб кутает его с головы до ног. Тодороки не щадит его, ну как же. Он лучше улыбнется, когда Бакуго дрогнет, издав такой дикий рык, что Тодороки не сможет совладать с собой.       Катсуки шипит — Шото может так высокомерно глянуть, что тут не только вздрогнешь. Бакуго отползает дальше, путаясь руками в красной нити, мозолящей глаза и заставляющей плотнее стиснуть зубы. Бакуго кажется, что всё это не стоит ни грамма от того, что он пережил за последние недели. В груди сейчас кипящая смола. Кажется, будто тело отказывает ему в услуге "работать правильно". Бакуго прекрасно знает, к чему всё это.       — Подожди!       Бакуго каждый раз задаётся вопросом: почему именно он бежит за Тодороки? Катсуки почти всегда злится, когда Шото останавливается так резко, что Бакуго едва успевает остановиться и коснуться Тодороки только носом.       — Чего тебе ещё?       В голове много всякого неприятного, Шото борется с этим посредством таких вот стычек. В отличие от Бакуго, Тодороки понимает, что это всё — просто глупости, которые он позволяет себе время от времени. Тодороки хочет себе такие мысли, чтобы не беспокоиться ни о чём. Красная нить на запястье — то, что беспокоит его сейчас. Избавиться от неё не хватает смелости. Так приятно понимать, что у Бакуго тоже.       У Бакуго вообще по жизни тоже.       И проблемы тоже, и странности тоже, и человеческое в нём есть тоже. Шото понимает это, когда замечает взгляд снизу вверх — борзый и наглый, но такой робкий и аккуратный. Они уже навоевались вдоволь.       Тодороки усмехается и думает, что всё происходящее донельзя неправильно. Только он прижимает Катсуки к груди так крепко, что слышится тихий хрип и рык, и становится так жарко. Бакуго отталкивает его со слабым взрывом. У Тодороки кровь из носа — у Бакуго кровь к ушам. Он зажимает их ладонями, глядит грозно и не двигается. Шото подходит ближе, дёргает нить на запястье и Катсуки сам валится на него, хватаясь за футболку. Ноги путаются в красной нити. Стоит кому-нибудь сделать шаг — на пол полетят оба. Катсуки всё совсем не нравится, только это не в его власти. Судьба распорядилась так сама, и получилось, что Тодороки по умолчанию полагается ему спутником по жизни. Катсуки выть хочется от безнадёги.       Они ещё не готовы раскрыться. Ни друг другу, ни кому-нибудь ещё. Поэтому в момент, когда хлопает входная дверь, они думают одинаково.       — В шкаф!       — Не приучайся командовать!       Шото цокает, закатывает глаза, но открывает ближайший шкаф и неудачно дёргает ногой — Тодороки чувствует боль в затылке и тяжесть на груди, однако, быстро захлопывает дверцы. Бакуго дышит ужасно тяжело — Шото чувствует исходящий жар.       — Вернулись! Слава Богу! — вещает Изуку за створками.       А у этих двоих здесь разгорается паника. Катсуки шипит, ничего это не значит. Шото хочет, чтобы его напоили тишиной. Совсем не хочется быть здесь, с ним, с тем, с кем, как жизнь придётся связывать. Шото вздыхает и поднимает взгляд. Катсуки едва расслаблен. Грудь его вздымается мерно, взгляд сосредоточен на том, что там, за дверцами. Тодороки хмурится, осознавая то, что далеко не так приятно, что они вдвоем, а он находит время смотреть на кого-то ещё.       — Эй, Бакуго, — зовёт его шёпотом Тодороки. Бакуго оборачивается резко и Шото касается его нижней губы, кусая её слегка. Катсуки бы сейчас кричал, если бы внезапно не онемел. — Не смотри туда. Смотри на меня.       Шото касается его шеи правой рукой и притягивает к себе, они сталкиваются носами и Бакуго уже не знает, как предотвратить то, что происходит. Тодороки целует его, зарываясь пальцами в волосы. Катсуки цепляется за его ладони, пальцы, впиваясь в них ногтями. Шото совсем не сопротивляется.       Их не поймут, потому что адовы нити видны только этим двоим.