Конгресс

Мадара просыпался мучительно долго, пытаясь определить, что разбудило его. Веки слипались, как будто он пролежал на постели целую вечность, но ощущения были приятными: в пальцах кололо, лёгкие жгло и всё тело было ватным, как будто он бежал куда-то и не останавливался передохнуть несколько дней. Или дрался. Или умирал — это уже более знакомо и привычно. Что-то было не так. Он помнил, что снова умер, помнил ощущение досады и обиды. И неутихающего раздражения, гнева — он так и не смог смириться, что его настолько легко провели, что не дали даже времени подумать, понять, где он ошибся и почему не заметил, как им манипулировали. Голос Зецу намертво въелся в голову за столько лет, жил с ним, наверняка, и того больше, а Мадара так и не смог отличить собственные мысли от чужих, как он теперь понимал, глупых и жестоких. И ощущение реальности подводило, заставляя думать, что он до сих пор где-то, до сих пор заключён в физическую оболочку. Было холодно, от мороза немного потряхивало, и он решился открыть глаза. Мадара не помнил это место, не узнавал, хотя мысль, что он уже был тут когда-то, всё не желала уходить. На секунду даже показалось, что он в своём старом доме: том ещё, где они с братом жили после смерти отца. Он чувствовал кого-то рядом. Кто-то был совсем близко, кто-то множился с каждой секундой, распадался на несколько угольков чакры, собирался воедино — и снова разрывался на множество частей. Только спустя пару минут он понял, что этого “кого-то” было много, очень много, что это были не сгустки, не выбросы энергии, а живые люди. Много живых людей окружало его. Нет. Много мёртвых вертелось вокруг — и к Мадаре вернулся давно забытый страх. Все свои прошлые смерти приводили его в ничто. Изанаги, наложенное на самого себя, выкинуло в пустоту, где он всё же мог мыслить, а смерть не оставила в воспоминаниях ничего, смерть ощущалась спокойным сном, в смерти у него перед глазами стояла только темнота. Сейчас же он дышал, слышал и даже мог пошевелиться — значит, в этот раз всё будет по-другому. Он поднялся на ноги в два слитных движения, почувствовав, как могильный холод пробрался под кожу, чихнул. Люди, ощущавшиеся рядом ещё совсем недавно, пропали, как будто почувствовав его пробуждение, но хотя бы звуки и мороз не ушли. Мадара даже порадовался этому, посчитал за возможность остаться здесь, залезть обратно на футон, накрыться с головой и заснуть навсегда. Если хорошенько постараться, можно заставить себя не возвращаться в это странное место, в этот странный дом, где из предметов осталось только его ложе и разбросанные повсюду вещи. Он ведь не смертен больше. Ему всё равно нечего делать, не к кому идти и не с кем разговаривать. И он просто невыносимо, смертельно устал. В следующий раз он проснулся резко, так, словно его что-то подбросило и, не церемонясь, скинуло обратно на пол. Тело всё ещё не слушалось, очень болела голова и тянуло проблеваться. Мадара снова чувствовал, приходил в себя, мог думать и размышлять, мог двигаться, и вместе со всем этим пришли совершенно земные ощущения усталости и изнеможения, пришла боль. Он застонал, снова поднимаясь, и вышел из помещения вон, спотыкаясь о собственные ноги, а затем тут же упал лицом во что-то холодное и мокрое. Кто-то беззвучно наблюдал за ним, и первым делом Мадара подумал о Зецу. Больше некому — и эта мысль дала силы встать на ноги, осмотреться вокруг. Маленький мальчик не успел скрыться от него и убежать: даже в таком состоянии ярость и обида придавали силы. Ему было противно, что существо приняло эту форму, притворилось ребёнком, но желание растоптать его и уничтожить было сильнее. Что он вообще делал здесь? Разве те двое не запечатали его навсегда? Какого чёрта он снова следует за ним? — Как ты смеешь, — схватив мальчика за шкирку, прошипел он ему в лицо. — В этот раз у тебя ничего не выйдет! Ребёнок трясся от страха, смотря на него с таким неподдельным ужасом, что Мадара на секунду засомневался. Чужая чакра металась, трепетала от страха, он очень хотел вырваться и убежать, но атаковать не решался. — Я хотел помочь, — промямлил он, и Мадара чуть ослабил хватку. — Я уйду, если вы отпустите, и больше никогда не покажусь вам на глаза! Он всё-таки расплакался, когда почувствовал, как вокруг воздух стал нагреваться, понял, что ему хотят выдохнуть огонь прямо в лицо и убить. Хотя кого можно убить, если они все здесь мертвы? Если его вообще нельзя убить. Какая-то женщина выскочила у него из-за спины и выхватила самозванца в считанные секунды, но убежать далеко не смогла. Мадара видел её впервые в жизни, но не ощутил угрозы, её можно было размазать по стене за два движения. Он хотел уже броситься следом, догнать и завершить то, чего так страстно желал, когда ноги подкосились, и Мадара с позором упал в снег. Вот что это было — снег. На улице жуткая зима, но привычной ему метели ещё не было. И вокруг темным-темно, как будто сейчас глухая ночь. Дети не должны слоняться ночами по улицам и лезть к нему, дети в такое время должны крепко спать. Сейчас время для ночных тварей, и Мадара ещё раз пожалел, что упустил врага. Зецу больше не ощущался рядом, не было и намёка на его присутствие, странная женщина, бросившаяся на его защиту, тоже исчезла. Следы вели чуть влево и за угол; если мерзавец не совсем ещё потерял рассудок, то как раз за поворотом они должны были исчезать или путаться: на случай погони. Врага можно почувствовать, но только не в таком состоянии, когда даже подняться с земли трудно. Зецу должен был воспользоваться этим, он ведь не мог не понять, как ему сейчас плохо. Мадара хотел догнать его на одном упрямстве, на злости, но сразу за поворотом выдохся и снова упал на землю. Он сам не знал, сколько провалялся так, но к нему больше никто не подходил. Понятие “время”, в любом случае, отсутствовало здесь, и у него будет достаточно возможностей достать Зецу. Что делать с ним — это он решит потом. Громкий звук слева от него вынудил взять себя в руки. Нужно было осмотреться получше, пройти по следам и, как Мадара надеялся, понять, где он оказался. Звук становился всё громче, Мадара начал различать голоса толпы и на секунду остановился, не решаясь заглянуть и посмотреть, что создавало такой шум. Значит, чувство тогда не обмануло: вокруг него находилось очень много людей. Существ. Чего-то, что могло бы скрасить вечность, оставшуюся ему. А страна мёртвых, куда, как Мадара предполагал, он попал, всегда представлялась по-другому: мрачным местом, само нахождение в котором должно вызывать ужас. Легенды, что рассказывал отец в детстве, уже давно переросли в размытые образы, которые не страшили: он видел и испытал столько всего, что демоны не могли его испугать. И пусть здесь его божественная сила не могла помочь, ощущение неправильности происходящего сбивало с толку. Люди — толпы людей в праздничной одежде, с улыбками на лицах — не замечали его. Мадара стоял в тени, скрытый под навесом чьего-то дома, и, взглянув наверх, подумал, что просто рехнулся и вместо ада оказался в чьей-то иллюзии. С высоты нескольких сотен метров на него смотрел Хаширама — его несуразный профиль из камня, пока что в одиночном экземпляре вырезанный в огромной скале, что закрывала Коноху от северных ветров. Быть может, подумал он, всё вокруг — предсмертные галлюцинации? Может, тело ещё не сдохло, провалилось в кому, а ему теперь заново прогуливаться по забытым улочкам в поисках чего-то, за что можно уцепиться и поставить, наконец, точку в своём существовании? — Мадара-сама, вы потеряли, держите. Он стоял с открытым ртом, рассматривал грубый профиль, и настолько забылся, что не заметил приближения. Что-то знакомое было в этой девочке: едва взглянув на тёмные волосы, туго перевязанные лентой с дурацким цветочным бантом, он понял, что уже видел её однажды. Узнавание было коротким, но Мадара не ощутил никакого желания наброситься на неё и преследовать, как было с женщиной, что куда-то утащила Зецу. Девочка протягивала ему потерянную сандалию и скромно улыбалась. Потом поклонилась, оставив вещь рядом с ним, и убежала обратно в толпу. На секунду показалось, что это всё реально: он чувствовал, что в любой момент может снова упасть лицом в грязный снег, только теперь у всех на виду, чувствовал, как коченела босая ступня, как тряслись руки. Но усталость и онемение в конечностях не могли служить доказательством. Последнее, что Мадара помнил отчётливо — как он лежал на спине, разбитый и поверженный, и Хаширама склонялся над ним, вытягивая на разговор. Значит, сознание просто подстраивается под его состояние, он точно провалился куда-то и не может ни проснуться, ни умереть. Там, в реальном мире, он медленно уходит, постепенно замерзая, и ощущает то же самое уже здесь, в иллюзии. Снег — просто оправдание, он сам его себе придумал. Рука потянулась к набедренной сумке раньше, чем он успел подумать об этом, но наткнулась на пустоту. Мадара всегда носил оружие с собой: на бедрах, на голени, прятал в рукавах, в печатях на теле. При жизни, после своей первой смерти, когда пробудился от Изанаги — всегда что-то было под рукой, но сейчас, судорожно ощупывая собственное тело, он не мог найти ничего. Ему нужно было что-то, чтобы проверить. Он находился на главной улице : видимо, сознание ещё зачем-то помнило строение улиц и перекрёстков, главную площадь перед резиденцией, где Хаширама проводил всё свободное время — Мадара мог ориентироваться здесь, как рыба в воде, если бы не передвигался на одном только упрямстве. Но даже без этих знаний он понимал, что оказался в самой гуще толпы: вся деревня собралась здесь и празднует что-то. Конец Четвёртой Войны, не меньше — настолько радостными были лица. Возможно, даже образы тех мальчишек, которых он почти убил, могли проникнуть сюда, и они уже где-то отмечали победу. Сделав пару пробных шагов, Мадара пошёл за толпой. К резиденции, как он понял очень скоро: семьи шли с ним рука об руку, как будто не замечая его совсем рядом, и Мадара позволил себе смотреть по сторонам. Оружейный находился в другом конце города, ближе к югу, и не у кого было выхватить кунай, сенбон или что-нибудь острое. Мадара не смотрел себе под ноги, не смотрел, куда шёл, не ощущал ничего — и так упёрся в какого-то старика: просто налетел на него, уткнулся носом в потную шею и тут же отпрянул. — Эй, — возмутился старик, — аккуратнее немного, что ли, ты… Обернувшись и узнав его, старик побелел на глазах и, не извиняясь, осторожно попятился назад, упираясь в чужие спины. Люди галдели, со всех сторон доносился нетерпеливый свист и Мадара мог по одному только запаху определить, насколько вокруг него все были пьяны. Запах — он тоже мог быть всего лишь искусной игрой воображения. Все смотрели наверх, на резиденцию, как будто ждали чего-то. Или кого-то — тут угадать гораздо проще. Он бы тоже остался посмотреть, послушать, что может сочинить его агонизирующее сознание перед смертью: такой, какой она должна быть, к какой Мадара привык. У прохожих ничего не было. Ни кунаев, ни иголок — ничего, что можно было выхватить и уйти с площади вон. В самом деле, он мог бы и простым камнем обойтись, но на это нужно время, себя таким вспороть быстро не получится. Толпа взорвалась криками и аплодисментами. Достаточно громко, чтобы не думать дважды, что именно их так взбудоражило. Мадара вскинул голову — и увидел его. Снова. В мешковатом балахоне и шляпе, закрывающей пол-лица, с Тобирамой по правую руку. Всё поплыло перед глазами, когда он начал говорить: про себя, про деревню, про праздник и про гордость за всех, кто пришёл сегодня сюда. Про годовщину. Годовщина, годовщина, какая-то круглая дата — про что он вообще? Мадара хорошо помнил, что они основывали эту деревню ранней осенью, спустя всего пару недель после того, как умер брат, снега здесь быть не должно. — Ровно год назад, — продолжал воображаемый Хаширама, — Лорд нашей страны официально признал эту деревню единым и целым организмом, способным функционировать без его руки. Тобирама стоял рядом с ним, ужасно довольный и счастливый, смотрел вместе с братом на собравшихся вокруг людей, каждый раз проезжал по нему взглядом, не останавливаясь, и аплодировал Хашираме вместе со всеми. От запахов и криков, доносящихся со всех сторон, снова поплохело. Не то чтобы ему за всё это время становилось лучше: с тех самый пор, как он проснулся и встретил Зецу, его подташнивало и качало из стороны в сторону. Чёрт, он даже не смог почувствовать чужое приближение, но, пройдясь с людьми пару улиц, Мадара всё же немного успокоился и хотя бы смог вздохнуть полной грудью. А сейчас воздуха опять не хватало. Хаширама закончил, засмеялся во весь голос — и толпа подхватила его веселье. — Встретимся у старика Бо! — уже тише добавил он в конце. Гвалт только усилился, парочка парней сразу отделилась от толпы и побежала куда-то в сторону восточных ворот: если Мадара всё правильно помнил, именно там когда-то жил старик Бо — дебошир и наркоман. В деревне он открыл бар, куда постоянно собирались лживые и азартные люди. Хашираме нравилось там, и довольно скоро он заделался постоянным гостем, но после их ссоры — одной из многих — перестал туда ходить. Мадара слышал, что после его смерти Хаширама взялся за старое и периодически проигрывал там сотню-другую. Мадару заметили в толпе: Хаширама выследил его среди всех этих людей и уставился прямо в глаза. Удивление, радость и смятение быстро сменялись на его лице, и в итоге он нахмурился, но тут же взял себя в руки и спокойно улыбнулся ему. “Нашёл! Теперь ты не скроешься от меня”, — сказал он Мадаре одними губами и скрылся от толпы. Одиннадцать этажей вниз — и он уже будет рядом, будет искать его и найдёт: он в прекрасной форме, у него не подгибаются колени и не колет в висках. Он не умирает, в конце концов, и он не застрял в своей собственной иллюзии. Мадара не хотел говорить с ним сейчас. Кто-то пихнул его в бок, закинул руку на плечо и дыхнул перегаром. — Дружище, чего ты тут стоишь, я думал тебя вон там увидеть, — незнакомец был совсем пьян, но показывал на резиденцию довольно чётко, даже руки не дрожали. Мадара силился вызвать у себя какое-то воспоминание, как с той девчонкой, но в голове было пусто. Кажется, он придумывал образы на ходу, и этот странный мужик ему не нравился. — Пошли к Бо, хочу сыграть сегодня, если повезёт, деньги есть. Угощаю его шикарным пойлом. Никто не знает, что он мешает, но вкус отменный. Мадара отступил назад, сбросил чужую руку и пошёл прочь. Он бы сжёг этого идиота прямо на месте, но, стоило всего лишь попытаться собрать чакру в глотке, как блевать потянуло с новой силой. Он удержался, чтобы не выплюнуть это всё пьянчуге на лицо, но и оставаться рядом дальше было противно. Продираться навстречу толпе оказалось сложно, и никто не расступался перед ним. Народ был навеселе, не стеснялся пихать его, и те трезвенники, что встречались на его пути, не спасали ситуацию. Сейчас было самое удачное время, чтобы стянуть у кого-нибудь кунай, но на праздник все пришли безоружными. В целой деревне — воображаемой огромной деревне — и не сыскать ножа! Мадара бесился с каждой секундой, что проводил в этом пьяном и беспорядочном мареве, и уходил всё дальше, назад, от Хаширамы, что следовал за ним по пятам, пока не понял, куда тот направлялся. Правильно — пусть бы и оставался там, не ходил за ним, отстал и не лез уже хотя бы в этом искусственном мире. Уже дома, распоров себе бедро от колена до паха, он скривился от боли, но окончательно пришёл в себя. Его всё-таки вырвало какой-то странной чёрной жижей, после чего он долго не мог отдышаться. Зато смог быстро подняться на ноги и снова выскочить на улицу. Деревня уже не казалась призрачным миражом, и люди, как он сейчас понимал, были реальны. Реальными оказались запахи алкоголя, дыма и деревьев, что обильно росли на каждой улице. Значит, Зецу, что наблюдал за ним, тоже существовал здесь и до сих пор не был запечатан, раз мог так свободно передвигаться, мог принимать такие формы. И даже парные следы до сих пор виднелись под новым слоем снега. Конохе повезло с климатом: зимой её никогда не заносило, да и холода держались совсем чуть-чуть. А вот на севере, где он скрывался, мороз чувствовался каждый год. Первое время он прятался на четыре месяца под землю: место было надёжно скрыто от посторонних взглядов, но нельзя точно обезопасить своё убежище от чужого любопытства. Мадара бы справился с каждым, кто решился сунуть к нему нос, но он также очень хорошо знал, как расползались слухи. А слухи о живом Учихе Мадаре тогда были ему совершенно не нужны. Позже всё равно пришлось вернуться туда, под землю, когда подниматься наверх стало сложно. Когда появилась одышка и слабость в ногах. Прямо как сейчас, когда нанесённая самому себе рана горела огнём, когда с него капала кровь и люди, кажется, начали замечать неладное. Нарядно одетая женщина заметила его, остановилась и в ужасе охнула, тут же закрыв себе рот. Но на помощь не позвала. Мадара перевёл на неё взгляд, стараясь вложить в него всю оставшуюся ненависть: на самом деле, ему было плевать, но он не хотел иметь дело ни с ней, ни с её сердобольностью. Хватало и того, что он судорожно пытался понять, что творилось с ним и вокруг него, и так ощущая себя беспомощным ребёнком, угодившим в кошмар. И Хаширама снова появился рядом, за спиной: он не подходил ближе, словно выжидая, и Мадара судорожно пытался придумать, что ему делать. Его больше не раскачивало из стороны в сторону, но и сил на мощные техники не хватало и драться бы он сейчас не смог. Ещё и нога: ходить с такой будет сложновато. — Повернись-ка, — заметив кровь, лужицей собравшуюся у его правой ступни, приказал Хаширама. Потом всё-таки разглядел в чужих руках кунай и, фыркнув, спросил: — Ну и зачем ты это сделал? Глаз его Мадара не видел, но по голосу понял, что Хаширама чем-то очень обеспокоен. Снова собрался отчитывать его или спорить. Или всё это должно быть позже? Да, он был в деревне сейчас — вполне реальной деревне, и только Хаширама пока красовался на высокой отвесной скале — но когда? Что уже успело произойти, а что ещё будет? Возможно, тут дела шли совершенно по-другому, и ощущать себя рыбой, выброшенной на берег, было унизительно. — Уйди, — доковыляв до ближайшего навеса и прислонившись к нему, прошипел Мадара. Он постепенно привыкал к пульсирующей боли и заново учился игнорировать её. — Не смей меня трогать. — Ты мне не запретишь, — вернув себе добродушную улыбку, он в два шага догнал его и схватил за больное бедро, приложил обе ладони к открытой ране. — Тихо, стой смирно и дай мне подлатать тебя. Странные, неприятные ощущения внутри него и на нём волновали куда больше, чем боль, а этот новый-старый Хаширама нравился всё меньше. Он был намного младше, чем в его воспоминаниях: на лбу ещё не проступили небольшие морщины, глаза живые, нет этих уродливых трещин в наполовину мёртвой оболочке, куда его вытащили из Чистого Мира. И смотрел он не так: с хитрым прищуром, с весельем и тихой радостью во взгляде, как будто действительно рад был его видеть. Давно Хаширама не становился к нему настолько близко. — Отдохни немного, а потом поговорим о том, что на тебя нашло, — и голос странный, звучный, не охрипший под грузом прожитых лет. Видимо, он ещё что-то говорил ему, рассказывал, но Мадара не слушал. Он рассматривал его так и сяк, с ног до головы, даже не замечая, что Хаширама замолк и больше не произносил ни слова, с тревогой всматриваясь в его уставшее лицо. — У тебя всё хорошо? Нужно было ударить его. Заново почувствовать тот самый запал и унять собственное раздражение, вернуть жизнь в это бесчувственное и вялое тело. Нужно разбить ему нос или просто хорошенько врезать по голове, так, чтобы это не сошло даже за дружескую драку. На нём всё равно заживёт, затянется. Но вместо этого Мадара застыл на месте, когда почувствовал чужую руку на своём плече: аккуратный, почти семейный жест. Он смотрел на крупную ладонь со странным выражением, прислушиваясь к себе, а потом всё-таки врезал. Рефлексы сработали так заторможенно, что Мадара сам испугался. Раньше не нужно было думать дважды. Ему самому нос сломали уже позже, когда Хаширама, справившись с небольшим шоком, сцепил его, удержал на месте и ударил в ответ. Кровь хлынула в рот, была такой до боли знакомой, что сомнений больше не осталось: он точно жив. Подрались в такую круглую дату! Наверняка те немногие трезвые прохожие, что видели их, отступали в ужасе, но с уверенностью, что всё закончится в их пользу — в пользу Хаширамы. Ещё раз взглянув вниз, на здоровую уже ногу — на месте раны осталась только порванная ткань — он собрал все свои силы, заметив, как Хаширама напрягся, но вместо атаки отступил на пару шагов назад. Он не знал, что ему сейчас делать, но и сражаться так, как привык, не мог. Мадара упёрся лопатками в какое-то здание и заметил, сколько зрителей собралось вокруг. Те, кто ещё твёрдо стояли на ногах, делали вид, что заняты своими делами, иногда поглядывая за происходящим, а остальные просто пялились в открытую. Пялились на него. В голове как будто что-то взорвалось, когда он увидел того самого мальчика, Зецу, смотрящего на него исподлобья с этой мерзкой улыбкой на губах, и на секунду показалось, что он даже услышал тот грубый гортанный смех. Хаширама снова оказался ближе, чем нужно, схватил за воротник и поволок за собой, увёл подальше от чужих глаз. Затащил его в какой-то бар и почти бросил за один из столиков. Сел рядом. — Всё, на сегодня мы закончили с тобой. Больше не дерёмся. Пить Мадара не хотел, отказался, в горло тоже ничего не лезло, и Хаширама, пожав плечами, взял себе что-то. Мадара молча смотрел ему в рот и не реагировал на попытки заговорить. Он пытался ухватиться за ту самую чакру, понять, куда она делась — и сделать это удалось только с третьей попытки. Зецу направлялся к южным воротам вместе с кем-то ещё. С той женщиной — она тоже была с ним. Потом остановился и двинулся обратно, вернулся в толпу и разлетелся на сотни сгустков, а отследить все из них Мадара не смог. Он чувствовал его в резиденции, дома, в соседнем здании — везде по чуть-чуть, и, выругавшись, Мадара собрался на выход. Он прятался в стенах этой деревни, но за её пределами — если постараться и укрыться — Зецу его не найдёт. Зато у Мадары будет возможность наблюдать за ним, всегда держать на виду и не попасться снова. Одному обороняться проще, спокойнее, безопаснее. — Эй, ну ты серьёзно? — психанул Хаширама, схватив его за запястье, и дёрнул обратно. — Я не хочу сидеть здесь с тобой! Не видно, что ли, что я… Он пошатнулся на месте и свалился Хашираме под ноги, в который раз эту проклятую ночь не удержав равновесие. Как будто без движения ему становилось плохо, а сейчас — особенно дурно. Когда Хаширама схватил его и вытащил на свежий воздух, он всё-таки позволил себе забыться и, запрокинув голову, провалился обратно в пустоту.