Sigillum Diaboli

I'm your Christ and I want you This world's meant for us and you know it as well as I do. © HIM — Sigillum Diaboli

Святилище действительно существует. Мэллори сидит на мягком ковре и смотрит на огонь в камине, пытается заставить его вспыхнуть и снова проигрывает в битве с собственной силой. Она в отчаянии шлепает ладонью по полу.  — Не получается! Она чувствует себя бесполезной идиоткой. Она помнит всё, что говорила ей Корделия в академии, но после воскрешения и возвращения к ней её собственной личности, сила перестает ей подчиняться. Мэллори не может её контролировать, как не контролирует собственных эмоций. Стоит ей обозлиться, как огонь в камине взвивается, опаляет железную решетку. Мэллори шипит от злости не хуже змей, что появляются вокруг Лэнгдона, когда он проявляет силу. Ведьмы учили её терпению, но она знает, что уже многое умела к моменту скрытия её истинной сущности. Почему она не может снова контролировать себя?  — Успокойся, — Майкл появляется из теней, сгущающихся в углах комнаты. Возникает из ниоткуда, как обычно, а, может, он наблюдал за ней уже давно. Мэллори вздрагивает, ощущая, как по её спине ползут взволнованные мурашки. — Магия не терпит суеты, сама знаешь, — он склоняет голову набок, изучая Мэллори, проходясь взглядом от её макушки до босых ступней. Она ощущает, как начинают гореть щеки, и это её привычная на него реакция.  — Хватит наблюдать за мной из темноты, — огрызается она. — Это… крипово!  — О, правда? — Лэнгдон усмехается. — То есть, ты боишься меня? Мэллори знает, что он пытается подловить её и вывести на эмоции, заставить её контролировать свои чувства, но у неё не получается. Майкл действует на неё странно: её кидает то в холод, то в жар, но это не страх. Это что-то иное, очень глубокое, засевшее в ней, как заноза. Она чувствует его взгляд, неотступно следующий за ней, она ощущает его даже в темноте своей спальни. И порой ей хочется пойти к Майклу и хорошо треснуть по физиономии.  — Можешь сделать это прямо сейчас, — он приподнимает брови, явно забавляясь её мыслям. — Но не сходя с места. Ударь меня магией, Мэллори, — Лэнгдон смотрит на неё, смотрит и будто видит насквозь, вплоть до самых странных мыслей, которые она прячет сама от себя. — У тебя ведь это хорошо получается. Мэллори злится. Так злится, что огонь в камине снова трещит и вспыхивает. Она глядит Майклу в лицо, думая, что хочет врезать ему от всей души, но что-то где-то замыкает, как в неверно составленной электрической цепи, и у неё не получается разозлиться по-настоящему. И он это знает. Лэнгдон вытягивается на диване, забросив ноги на кожаную обивку спинки, откидывает голову на подлокотник и скучающе пялится в потолок.  — Давай, Мэллори, срок предложения ограничен. Её бесит, как он валяется на диване почти по диагонали, будто так и надо. Бесит, что он даже не смотрит на неё, а лишь изучает изображения библейских сцен, издевательски выведенных на потолке Святилища. Её, твою мать, бесит его тягучая манера говорить и привычка оглядывать её с головы до ног. Он может влезать в её мысли, когда захочет, а ещё больше бесит, что ему даже не нужно делать этого — последние три недели она думает о нем постоянно. По-сто-ян-но. Попробуйте не думать, если в Святилище они одни, не считая мисс Мид! Мэллори прожигает его взглядом. Лэнгдон зевает.  — Интенсивнее, Мэллори, — тянет её имя, каждую гласную. — Я не буду ждать вечно. Она взрывается. Сила хлещет из неё, будто водопад, но Майкл снова зевает, отражает её с легкостью и направляет удар в сторону напольной вазы. Та разлетается на осколки.  — Уже лучше, — ухмыляется он. — Тебе потребовалось всего несколько минут, чтобы швырнуть в меня силовым импульсом. Умница, — шепчет едва слышно, и злость Мэллори уходит, испаряется. Она трет ладонью лоб.  — Почему ты такой?  — Какой? — Лэнгдон поворачивает голову и смотрит на неё внимательно. Чересчур внимательно. — Упорный?  — Раздражающий, — фыркает Мэллори. — Неужели нельзя по-другому заставить меня контролировать себя? Майкл морщит идеальный нос.  — Заклятие Корделии имеет свои особенности, — он ведет ладонью в воздухе, призывая бокал вина со стола. — Накладывание чужой личины на долгий срок влечет частичную потерю былых способностей. Сила никуда не исчезает, но превращается в неконтролируемый поток, обуздывать который приходится учиться заново. Для тебя раздражение и страх являются лучшими катализаторами, — поясняет, отпивая глоток из бокала. — По крайней мере, как я заметил. Но, видимо, есть что-то ещё… — он пожимает плечами. — Очевидно, раздражения недостаточно, чтобы ты научилась контролировать выбросы своей силы. Постарайся вспомнить, какие ещё сильные эмоции могут подвигнуть тебя на всплески магии? — Лэнгдон жмурится, не торопит её с ответом. Она не помнит. Правда. Ей кажется, что, придя в академию, она уже достаточно владела собой после уроков бабушки, а теперь Мэллори чувствует себя несмышлёнышем, которому дали поиграть со спичками.  — Люди испытывают множество эмоций, — Майкл ставит бокал на пол. — Ненависть, влечение, страх, боль… Каждая из них могла бы вызвать магический всплеск, если бы люди владели магией, а из-за того, что в мире миллиарды людей одновременно ощущали разные эмоции, это был бы магический взрыв, — он зевает снова. — Ну, так мне рассказывали в академии. Мэллори вспоминает, что ей рассказывали примерно то же самое, и невольно улыбается. Змея выползает откуда-то из-под дивана и сворачивается у Майкла на коленях, будто котёнок.  — Иди сюда, — зовет он, приглашая Мэллори переместиться на пол рядом с диваном. Она фыркает снова:  — Предлагаешь мне сидеть у твоих ног?  — У головы, — он улыбается, и Мэллори снова ощущает, как волной прокатывается тепло по груди и ниже, вздрагивает: это странно, и такого давно не было, да и к черту, мужчин на Земле осталось сколько там? Парочка не до конца сдохших от радиации каннибалов, например. И Майкл Лэнгдон, которому радиация нипочем. Она просто расслабилась, и потребности, подавленные бесконечной усталостью и зависимым положением, снова в ней проснулись. Это нормально… наверное. Майкл смотрит на неё так, будто прямо сейчас читает её мысли, но она не ощущает воздействия.  — Садись, — он кивает. — Я не укушу тебя. «Пока ты не попросишь», — насмешливо добавляет мысленно и не дает себе труд эти мысли закрыть. Мэллори краснеет и злится за это: на него и на себя. Свет в помещении моргает.  — Почему ты не можешь не издеваться? — она всё же перебирается ближе к нему. Лэнгдон берет в руки змею, пригревшуюся у него на коленях, осторожно придерживает за голову, смотрит в желтые, спокойные глаза.  — Почему змея не может не кусать? — он садится, гладит рептилию по долгому туловищу. — У неё природа такая, Мэллори. Мы все — такие, какие мы есть, — Майкл протягивает ей змею. Мэллори смотрит на узкую треугольную морду с желтыми глазами и узкими зрачками, нерешительно берет гадюку в руки. Змея не пытается броситься на неё, а сворачивается на коленях, как лежала у Лэнгдона. — Ты ей нравишься, — сообщает он, улыбаясь. — Животные очень просты. Если они чувствуют опасность — они нападают или убегают. Люди сложнее. Они испытывают эмоции, чувства, желания. У ведьм и колдунов, не владеющих своей силой, всплеск магии может случиться от чего угодно. Раздражение, испуг… оргазм, — добавляет Лэнгдон. — Животным нет нужды контролировать себя. Людям — да. Магам — дважды да. Иначе ты сможешь нанести себе вред или рискуешь не защитить себя, когда это будет нужно. Очень важно найти в себе умение сдерживать силу. Для этого достаточно даже воспоминания, связанного с конкретной эмоцией. Для ярости — воспоминания, когда тебе было страшно и ты хотела защититься. Для созидающей магии — момента, когда тебе было так хорошо, что хотелось петь. Это для начала. Потом ты научишься контролировать свою силу, и воспоминания не будут нужны. Мэллори понимает его, но не может найти в себе достаточно воспоминаний. Она разозлилась, когда Майкл схватил её за руку, едва ли не принуждая отправиться с ним в Святилище, и тогда его отбросило в сторону. Она испугалась, увидев его истинное лицо… одно из его истинных лиц. Но воспоминания о жизни до академии до сих пор скрыты. Мэллори не может вспомнить, как ей удавалось использовать свою магию с такой легкостью. Ей казалось, что в ней больше созидания, а в Лэнгдоне — больше разрушения, но теперь она склоняется к мысли, что они оба могут как разрушать, так и созидать. Она может спалить бункер, если достаточно разозлится или испугается. К нему тянутся змеи. Рептилия у неё на коленях больше не пугает. Мэллори осторожно почесывает змею, и та будто ластится к её руке. Тычется пятнистой головой в ладонь. Майкл смотрит на них, чуть склонив голову, и уголки его губ приподнимаются в улыбке. Мэллори помнит, что когда-то, в детстве, она могла случайно разбивать предметы, если начинала плакать или бояться. Она закрывает глаза, углубляясь в воспоминания: вот она швыряет в проход между партами одноклассника, который попытался отнять у неё учебник. Вот одноклассница зовет её чокнутой — и поскальзывается на совершенно сухом полу в коридоре школы. Зато цветы у Мэллори никогда не засыхают в комнате, а соседские кошки бегут к ней со всех ног. Чужое дыхание опаляет ей шею. Мэллори вздрагивает — этого не может быть в её воспоминаниях, какими бы реалистичными они ни были, как бы четко она их не проживала.  — Не бойся, — шепчет ей в самое ухо Майкл Лэнгдон. — Я не причиню тебе боль, если ты не спровоцируешь меня… или если сама не захочешь. Мэллори нервно смеется:  — Очень обнадеживающе! Ты такой джентльмен.  — Молчи, — он касается губами её волос. — Просто помолчи немного и послушай себя, — мужские ладони ложатся на плечи Мэллори, осторожно поглаживают. — Вспомни, какими были самые яркие эмоции, которые ты испытывала… Что тут можно вообще вспомнить к хренам? У неё в голове туман, и мысли беспорядочно скачут с одной на другую, а то и вообще отключаются. Господи, пусть все боги соберутся и помогут ей, это невыносимо…! Мэллори закусывает щеку изнутри, напрягается, но боится открыть глаза. Майкл Лэнгдон осторожно, почти нежно убирает копну её волос на другое плечо, прихватывает ладонью за шею — не сильно, однако ощутимо. Пульс заходится под его пальцами.  — Мэллори… — тянет Майкл. — Расслабься, я же сказал, что не сделаю тебе больно…  — А я могу тебе верить? — выдыхает она. Он тихо смеется:  — Ты — ведьма, Мэллори. Ты можешь всё, что угодно, — по-прежнему чуть сжимая одной рукой её шею, он другой обхватывает её за талию, заставляя прижаться к нему спиной. — Если бы ты не верила мне, ты бы ушла с Корделией и Ковеном, и ничто не остановило бы тебя. И ты достаточно сильна, чтобы понять, когда я лгу. Беда в том, что я не лгу именно тебе, — наклоняется вперед, ведет носом по её шее. — Никогда не понимал, зачем люди пользуются духами? Твой настоящий запах нравится мне больше. Мэллори чувствует себя странно. Разумеется, она понимает, что, выбирая Майкла Лэнгдона, она всего лишь выбрала меньшее зло (хотя смотря, что считать таковым), и что он опасен, и он — сын Дьявола, сильный колдун, уничтоживший весь мир. Она понимает, что у каждого его действия есть совершенно четкая цель. Но здесь и сейчас они одни, не считая мисс Мид, которая наверняка проверяет охранные системы на надежность перед сном, и чертов Лэнгдон мучительно медленно скользит губами по её шее, а в животе у неё предательски теплеет, и он явно чувствует это… знает. Чтобы не застонать, Мэллори приходится прикусить щеку изнутри снова, до крови. Пламя в камине ярко вспыхивает, озаряя комнату, как реакция на её эмоции. На тепло внизу живота, превращающееся в жар, сворачивающееся в узел и требующее выхода. Огонь лижет каминную решетку, бушует, совсем как в ней самой. «Боги…» Она невероятным усилием пытается закрыть от Лэнгдона свой эмоциональный фон, обнести его стеной, но он снова смеется:  — Не бойся, я ничего не сделаю, если ты не захочешь. Только вот в его мыслях, которые он снова не потрудился закрыть, ярко читается: «Зато я сделаю всё, чтобы ты захотела». Мэллори усилием воли собирает себя по частям — она должна, просто обязана, и не важно, как сильно ей хочется, чтобы он продолжал. Чтобы он… чтобы… Господи, просто у неё уже давно не было никого! А Майкл Лэнгдон — единственный мужчина в обозримом пространстве, и, черт подери, зачем ему это? Мэллори выворачивается из его рук. Для этого ей приходится собрать всю свою волю, всю свою силу, и она с трудом побеждает — не его, но, похоже, саму себя.  — Мне кажется, нам надо найти другой способ? Пламя утихомиривается, стоит ей привести в порядок свои желания и эмоции. Майкл смотрит на неё, склонив голову, и забавляется реакцией, только зрачки у него расширены, как и — Мэллори уверена — у неё самой. Она смотрит в его глаза, и в голове всплывают воспоминания, скрытые чарами Корделии. Майкл, вызволяющий Мисти Дэй из её собственного Ада. Корделия не позволила ученицам наблюдать за процессом, и Мэллори пряталась, неумело скрывая себя чарами невидимости. Верховная, Зои и Митрл Сноу были слишком заняты, чтобы действительно её заметить, но светловолосый юноша, вокруг которого и разгорелся весь сыр-бор, в один момент вдруг поднял голову и взглянул прямо на неё. Будто видел.  — Мы уже виделись раньше, — выдыхает Мэллори. — Так?  — Вспомнила, наконец-то, — его голос почти безмятежен. Почти. Его спокойный тон приправлен весельем и ещё чем-то, глубоким и темным. И обжигающим, словно кайенский перец на кончике языка. — Я всё ждал, когда воспоминания возвратятся к тебе. У Мэллори голова идет кругом. Его прикосновения по-прежнему клеймом горят на коже, его вкрадчивый шепот звучит в памяти эхом. Ей кажется, что ему не нужны касания, чтобы дотрагиваться до неё, на самом деле. Достаточно взгляда. Боже. «Бога здесь нет, — думает Мэллори. — Есть только я и Майкл Лэнгдон, мой личный змей-искуситель, мой невольный учитель и сын Дьявола». Она старается закрыть свои мысли от Лэнгдона, и, кажется, получается, потому что она по-настоящему не хочет, чтобы он знал, о чем она думает. Он выгибает бровь.  — Делаешь успехи, — отмечает негромко и улыбается. — Это ещё не кирпичная стена, однако «белый шум» выстроить тебе удалось. Раз — и он оказывается у неё за спиной. Мэллори терпеть не может, когда он так делает, ненавидит просто. Она поворачивается, но Майкла снова нет, и он опять у неё за другим плечом, шепчет, обжигая дыханием ухо:  — Ум-ни-ца, — тянет гласные, будто напевает. И исчезает. Мэллори запоздало злится; статуэтка Бафомета на каминной полке со звоном распадается на две половинки. «Осторожнее, — мурлычет Майкл в её голове. — Поимей немного уважения, ладно?» Ей хочется показать в темноту средний палец. Ей всё еще чудится, будто он за ней наблюдает из сгущающихся по углам теней. И от этого снова жарко, так, что горят щеки и уши, а в животе внутренности продолжают сворачиваться в узел. Она знает, как от него можно избавиться. Вот чтоб его. * * * Мэллори думает, что у неё едет крыша. Святилище достаточно большое, чтобы не пересекаться с Лэнгдоном, если она того не хочет, но они почему-то постоянно встречаются в его коридорах. Мэллори проводит много времени в попытках обуздать свою силу: она хорошо помнит, что в академии была лучшей ученицей, и у неё всё получалось легче, нежели у остальных. Но эмоциональное напряжение, в котором она постоянно находится, мешает. Она помнит свое почти олимпийское спокойствие во время учебы у Корделии, помнит, что находилась с собой в гармонии, только как достичь этого теперь? Когда тьма сгущается по углам спальни. Когда она чувствует, как Майкл Лэнгдон вскрывает себе руки, чтобы поговорить со своим… отцом? Или Сатана — отец всем темным колдунам? Когда она почти на себе ощущает, как затягиваются его раны. Змеи сползают, стекаются к его спальне, змеи — символ зла в высшем его проявлении. Майкл смеется, что на самом деле змеи — это мудрость и возрождение, а всё остальное лишь выдумки христиан. Мэллори чувствует его взгляд, даже когда его нет рядом. Лэнгдон — призрак Святилища, его дух и его создатель. И иногда ей хочется крикнуть: хватит на меня таращиться! Что ты хочешь?! «Хочу стать свидетелем твоей силы, Мэллори, — вопросов она не задает, но Майкл тут как тут. — Я знаю, что ты можешь на самом деле, и я знаю, что Корделия смогла только спрятать твои силы, но никто не может лишить тебя их» «И как их найти? — Мэллори падает на кровать, прячет лицо в ладонях. Майкла в спальне совершенно точно нет, однако она чувствует его присутствие так остро, будто он сидит за спиной. — Что она со мной сделала?» «Заклятие Корделии было слишком сильным. Ты потеряла себя на очень долгое время и забыла, как контролировать свои способности. Наложение чужой личины стало для тебя потрясением. Тебе нужно другое потрясение, столь же сильное» Мэллори думает, что потрясения сильнее, чем ядерная бомба, сброшенная на Лос-Анджелес, в её жизни уже не будет. Майкл смеется и замолкает, его присутствие исчезает, а Мэллори осознает, что ей хочется плакать: чувство потери не уходит. Она ложится на постель, подтягивает колени к груди и всё-таки плачет. Майкл Лэнгдон терпеть не может, когда кто-нибудь жалеет себя, но ей плевать, он может не любить всё, что ему угодно. Она помнит, что могла поворачивать время вспять и залечивать чужие раны своей магией, но кто залечит её собственную? В спальне окончательно темнеет. Мэллори открывает опухшие от слез глаза и вздрагивает — в кресле сидит Майкл.  — Успокоилась? — его руки спокойно лежат на подлокотниках, ноги он вытянул вперед и скрестил в щиколотках. — Идем. У меня есть кое-что для тебя. Мэллори почти ожидает подвоха. Иногда ей кажется, что она понятия не имеет, что может сделать Майкл Лэнгдон, и чего от него ждать. Он протягивает ей руку:  — Тебе даже понравится. Он приводит Мэллори в помещение, напоминающее оранжерею, полную почти засохших цветов. Цветы повсюду — на полу и на столах, подвешены в кашпо на стенах. Мэллори ахает.  — Как тебе удалось сохранить их? Майкл подталкивает её в спину, осторожно касаясь чуть выше поясницы. Прикосновение его ладони обжигает Мэллори сквозь одежду, и она задерживает дыхание на секунду, нисколько не надеясь, что посчитает, будто она просто восхищена. Лэнгдон всегда знает, что у неё на уме, и для этого ему не нужно читать мысли.  — Кооператив перевез их в Святилище, — он пожимает плечами. — У меня не было времени заняться ими. Мэллори подходит к герани, засохшей в своем горшке, и прикасается кончиками пальцев к пожелтевшим листьям. Она и правда помнит, что раньше ей удавалось не только оживлять цветы, но и залечивать раны животных. Она помнит оленя, которому не просто вылечила его смертельные раны, а вдохнула в него жизнь. Но сможет ли она сделать это сейчас? Теперь, когда её сила ей не подчиняется. Майкл стоит, заложив руки за спину, и наблюдает за ней, и Мэллори думает: он — зло, от него пахнет смертью, и его предназначение — уничтожить человечество и землю, но также он был способен возвратить к жизни Мисти Дэй, Мэдисон и Куинни, и ему были доступны заклятия оживления. Она творила добро, сколько помнила себя, но огонь, вырвавшийся из камина в момент их первого с Майклом столкновения, не был очищающим. Он мог разрушать. Эта мысль не дает Мэллори покоя. Их силы были равны и дополняли друг друга.  — Можешь заняться цветами, — произносит Лэнгдон. — Может быть, это поможет тебе вспомнить, как применять свою силу.  — Думаешь? — она поворачивается к нему и едва не утыкается носом ему в плечо, отступает назад. Слишком близко. Слишком. Его запах щекочет ей ноздри, и ей снова трудно дышать. Майкл Лэнгдон — яд, проникающий не в кровь, а в мысли, и от него нет спасения. Разве что побег в ядерную зиму, прямо в руки к каннибалам, но Мэллори не бессмертна, хоть и не подвержена человеческим болезням и радиации. Впрочем, если ей повезёт выжить и не натолкнуться на людоедов, от Майкла Лэнгдона расстояние всё равно не спасёт. Он у Мэллори в голове, он практически пробрался ей под кожу, он… везде.  — Возможно, — тянет Майкл, и Мэллори не уверена, что он отвечает на её вопрос. Она, твою мать, забыла, что вообще был за вопрос. Его слова звучат как ответ на её мысли и на её чувства, которые она не может из себя вырвать. Впору вызывать экзорциста. Лэнгдон берет герань, выглядящую так, будто она находится между миром мертвых и миром живых, и вручает Мэллори. Склоняется к её уху, почти касаясь его губами:  — У тебя много работы. И уходит, закрывая за собой дверь. Если бы Мэллори не любила цветы, она швырнула бы этой геранью ему в спину. Но она любит растения и животных и не готова кидаться ими в детей Дьявола. Даже если ей очень хочется убить одного конкретного Антихриста, измывающегося над ней. Наверняка ему прекрасно известно, что она чувствует. И уж точно известно, о чём она думает. А ещё Мэллори почему-то улыбается, как дура, глядя на горшок с геранью в руках. Немногие могут похвастаться, что им дарит цветы Антихрист. Пусть и при этом у него есть свои цели. * * * Поначалу у Мэллори ничего не выходит. Цветы остаются засохшими, желтеющими и абсолютно несчастными. Так же, как и Мэллори чувствует себя несчастной, глядя, как листики только больше сникают и даже отваливаются. Когда-то ей с легкостью удавалось перекрасить розу или заставить погибающее дерево снова зазеленеть. О чем она думала тогда? Мэллори может вспомнить факты, но не помнит своих мыслей. Майкл её не торопит; она торопится сама, помня, что времени остается немного, ведь Ковен вернется. Несколько дней подряд Мэллори не выходит даже к ужину, и мисс Мид оставляет тарелки с едой под дверью своеобразной оранжереи. На удивление, робот, созданный по образу и подобию женщины, когда-то заменившей Майклу мать, умеет неплохо готовить — возможно, этот скилл достался ей с воспоминаниями настоящей Мириам Мид. Не будь мисс Мид, то Мэллори, возможно, никогда не поверила бы, что Майкл Лэнгдон может любить хоть кого-то. Что он — не бесчувственное высшее существо, созданное исключительно, чтобы нести смерть. Мэллори вообще очень много размышляет о его природе, пытается понять, почему он… такой, какой есть. В библиотеке Святилища она обнаружила Библию и некоторое время провела за её изучением. Апокалипсис в представлении первых христиан, разумеется, не был похож на тот, что случился, но, думая о гибели человечества, Мэллори поняла одно: появление Майкла на земле не могло не произойти. Ему предначертано было родиться и уничтожить людей. И сделать Миллениум явью. Но любой конец — это всегда начало, правда? И Мэллори хотела бы стать его причиной. Она не очень представляет, как можно помочь погибающей от радиации и ядерной зимы планете, но знает, что её силы даны ей не просто так. Научиться бы пользоваться ими вновь. И она учится. Выпадает из оранжереи только ночью, когда глаза совсем начинают слипаться. Ей снятся покрытые пеплом и туманом поля, на которых, назло всему, пробивается зеленый росток. И, хотя Мэллори знает, что ни одно растение не сможет выжить в условиях такого климата и не мутировать, у неё теплеет на сердце. Она старается вновь привыкнуть пользоваться своей силой не потому, что её попросил Майкл — возможно, и поэтому тоже, но не только. Она хочет понять, что может сделать для этого мира. Как помочь ему возродиться, если это вообще возможно. А другая часть её души, стремящаяся к разрушению и считающая, что люди заслужили свою гибель, нашептывает: сначала вы должны уничтожить Ковен. И голос её не похож на голос Майкла Лэнгдона больше, он — её, Мэллори, собственный. Через неделю у неё начинает получаться. Мэллори выбирает герань жертвой своих экспериментов, но ровно семь дней листья остаются желтыми и пожухлыми. У Мэллори голова начинает болеть от усилий, и она всё чаще прерывается, садится спиной к стене и закрывает глаза. Быть может, она больше никогда не сможет колдовать так, как раньше? Быть может, чары Корделии что-то в ней сломали? Ей хочется плакать, впервые за эту неделю, и она не сдерживается. Утирает рукавом черного свитера слезы. Она бесполезна. Бес-по-лез-на. Слово, которое так часто использовала Коко, и пусть это была её фальшивая личина… с другой стороны, она была настоящей. Коко всю жизнь была пустой, и даже силы её в новом мире оказались не нужны. Она даже не могла чувствовать опасность, она ощущала только глютен в пище. И её силы не развивались. Но на протяжении нескольких лет она звала Мэллори бесполезной, и это слово въелось в её память, осталось навсегда. Она не хочет быть ненужной. «Цветите, — она вытирает слезы пальцами. — Цветите, черт бы вас побрал!» Воздух в помещении, полном мертвых растений, начинает легонько вибрировать. Поначалу Мэллори не чувствует этого, она просто плачет, выпуская собственное бессилие, и думает, что хочет, чтобы эти цветы снова ожили, зацвели. Потом открывает глаза и ахает. Герань цветет. Несколько растений медленно зеленеют, желтые засохшие листья распрямляются, наполняются силой. Мэллори зажимает рот ладонью: у неё получилось! Ей хочется танцевать и петь, и она подхватывает горшок с робко расцветающими белыми бутонами, кружится по комнате. Мэллори счастлива. Боль, что причиняла ей невозможность колдовать без эмоционального потрясения, уходит. Не всё для неё потеряно, она может, может! Если захочет. «Ты просто психанула и разревелась, и поэтому у тебя получилось, — язвит её внутренний голос. — Попробуй-ка сделать это в спокойном состоянии, ничего не выйдет! Ты стала слабой, Мэллори». Этот голос похож на ехидничающую Мэдисон, почему-то так её ненавидящую — за что? За что Мэдисон так её ненавидит? Мэллори отбрасывает эти мысли прочь. Она счастлива, счастлива, и растения впитывают её счастье, будто солнечный свет. А потом всё разом заканчивается. Мэллори видит, как поникают лепестки герани, как листья снова сохнут. Она поднимает голову. Майкл Лэнгдон стоит в дверях, опираясь плечом о косяк, и смотрит. На неё саму, на возрожденную и снова умирающую оранжерею, и растения погибают под его взглядом. Счастье меняется на тёмную ярость. Герань осыпается прахом.  — Ты совсем охренел?! Мэллори роняет пустой горшок, он разлетается осколками. Земля чернеет на светлом полу. Созидающая часть Мэллори оборачивается другой стороной монеты. Созидание всегда идет под руку с разрушением, и она бросается на Майкла, словно фурия, желая разорвать его на куски. В ней ураганом мечется сила, пришедшая из древнего колдовства салемских ведьм, прародительниц её семьи. Мэллори обрушивает её на Лэнгдона, посмевшего в секунды уничтожить результаты её недельных трудов, её слез, бессилия и отчаяния. Он отлетает к стене, как тогда, в бункере, но не защищается толком, лишь сдерживает особенно сильные удары — и магии, и маленьких кулачков, колотящих его по груди и плечам. И не превращается в «белого демона», как во время их первого разговора. Потому что не боится её теперь. Кашпо с цветами падают со стен. Мэллори ощущает, как хлещет магия, но остановиться не в силах. Она зла, так зла, что её колотит. Чертов Лэнгдон не умеет созидать сам, так зачем разрушает, что сам попросил сделать?! Майклу надоедает быть мячиком для битья, и он перехватывает её запястья, выворачивает ей руки назад так резко, что ей становится трудно дышать. Удерживает магией, глядя Мэллори прямо в глаза, и сила крутится вокруг них магическим вихрем. А затем он целует её, и это ни на что не похоже. Магия, только что грозившая обрушить стены, теряет свою разрушительную силу, и заверть светлой и темной энергии больше не мечется хаотично, круша всё вокруг. Майкл притягивает Мэллори к себе сильнее, заставляя впечататься в его тело, зарывается одной рукой в её встрепанные волосы. Она в ответ цепляется за ткань франтовской рубашки, тянется навстречу, ныряет в их общую силу. Только теперь поток энергий сильнее и ярче, от него воздух почти трещит и накаляется. Обжигает. Змеи клубятся у их ног, а растения, не успевшие рассыпаться в прах, зеленеют снова.