Sigillum Diaboli

«Это был единственный способ утихомирить тебя, — Лэнгдон в голове у Мэллори чаще, чем встречается с ней в Святилище, но сейчас его голос — последнее, что она хотела бы услышать. — И ты не можешь отрицать, что помогло» Её трясет. Мэллори ходит из угла в угол в своей спальне, мечется и не знает, что делать дальше. Кажется, что она рассыпалась на части и собралась воедино снова, но прежней не будет уже никогда. У неё на губах — печать Дьявола, его прикосновения горят на её теле, и ни за что теперь она не будет той, кем была. Поцелуй вывернул её наизнанку, но отчасти — освободил. Мэллори чуть легче: сила внутри неё больше не бушует и не тихарится, ожидая очередного всплеска эмоций. Быть может, Майкл был прав, и магия вернется к ней в былом великолепии? «Я всегда прав, — он смеется в её мыслях. — Но только поцелуя недостаточно». Она понимает, что Лэнгдон имеет в виду, и ей становится жарко. Лицо Мэллори заливает краской: Майкл Лэнгдон всё ещё смущает её. Она дотрагивается до губ, до сих пор ощущая на них чужие — горячие и мягкие, сминающие её собственные и напирающие так, будто завтра наступит конец света. Ах, простите, он уже наступил. Мэллори криво улыбается собственной шутке и с размаху шлепается на кровать, прячет лицо в ладонях. Когда они разомкнули губы, комната была полна змей и цветов. Змей и цветов, как в гребаном Эдемском саду. Мэллори закрывает глаза. Ей нужно подумать, а Майкл Лэнгдон в её мыслях совершенно не помогает. Она представляет, как строит кирпичную стену между собой и ним, но получается разве что тонкая стенка между квартирами в бедном квартале. Всё-таки это лучше, чем ничего. Цветы и змеи, а Лэнгдон — сын Дьявола для её Евы, и он же Адам, ибо другого Адама не будет. Антихрист не приходит на Землю просто так, он — следствие прохождения людьми точки невозврата. Человечество разрушало планету и само себя, гнило с головы, как рыба. Только Бог забыл, что вместе с Антихристом должен прийти и сын Божий, чтобы возродить этот мир из пепла. Забыл, а, может, отвернулся от глупых своих детей, от неудавшегося проекта, и обратил внимание на другие вселенные. Теперь за сына Божьего отдуваться Еве и тому, кто человечество и уничтожил. Мэллори думает: мы так много можем сотворить вместе, а можем — разрушить друг друга до конца. Она думает: созидание и разрушение всегда идут рядом. Она понятия не имеет, что задумывал его Отец, но знает, что предназначение их обоих — суть одно. Если она сможет обуздать свою силу. Там, в оранжерее, она смотрела, как рептилии вьются по полу, а растения возрождаются к жизни, и не видела ничего прекраснее, даже в то время, когда могла оживлять животных, особенно не напрягаясь. Распахнув глаза, Мэллори оглядывала комнату и не сразу заметила, что Майкл исчез, оставляя её наедине с сотворенным чудом. С тех пор её сила была, будто моргающая яркая лампа — она могла проявляться, когда Мэллори её вызывала, а потом затихать и прятаться, как сама она долгое время пряталась под чужой личиной. Мэллори и без того чудится, что Лэнгдон за ней наблюдает, а теперь она знает: он может скрываться в любых тенях. Его прикосновения заставляют её колени слабеть, а в животе сворачивается тугой, горячий узел, распутать который получается, лишь закрывшись в душе. В жизни Мэллори слишком давно не было мужчины. Она набирает ванну, уходит с головой под воду, а когда ничего не помогает — скользит пальцами по животу вниз, ласкает себя, и ей плевать, даже если Майкл смотрит на неё из темноты. Слушает, как она стонет, закусывая губы, чтобы его имя не сорвалось случайно. В конце концов, это его вина. Это он пересёк невидимую границу. Не она. «Белого шума» и тонких стен, созданных вокруг мыслей, достаточно, и Мэллори наконец-то признается сама себе: к Майклу её тянет не только их общая тьма. Её свет жаждет прикоснуться к мраку в его душе, вытащить всё, что заставляет Лэнгдона не только разрушать, но и создавать. Ведь предназначение Антихриста, на самом деле, не просто уничтожить старый мир, но начать строить новый. Стать финалом, который предваряет новое начало. За несколько дней, прошедших с, Мэллори пару раз обнаруживает рядом с собой змей. Они тянут к ней пятнистые морды, заползают к ней на колени и в постель, и её не пугает их присутствие. Она подпускает их к себе и щекочет указательным пальцем треугольные желтоглазые головы. Змеи благодарно шипят, шевелят раздвоенными языками. Змеи признают в ней… кого? Хозяйку? Просто «свою»? Мэллори не знает. Она вспоминает, что Корделия говорила о её предназначении: убить Майкла Лэнгдона. Вернуть мир в момент, когда Антихрист ещё не был зачат. Но Мэллори выбрала свою сторону, выбрала его жизнь, и теперь им обоим придется как-то с этим справляться. * * * От использования силы у Мэллори по-прежнему болит голова. Чуть слабее, чем раньше, но ей кажется, что череп всё равно распирает изнутри. При её обучении в академии Робишо такого не было, и Мэллори готова сделать всё, чтобы это прекратилось. Майкл спускается к ужину, хотя обычно не ест, только потягивает вино и наблюдает, как ужинает Мэллори. Они не разговаривают о поцелуе, о змеях и цветах, и редко разговаривают вообще, хотя ей хочется поделиться мыслями об их общей роли в судьбе мира, просто не находится слов. Майкл её не торопит.  — Твой… Отец может сказать, когда Ковен выйдет на финальную битву? — молчание становится густым, как молочный кисель, и Мэллори всё-таки его нарушает. Она задает совсем не тот вопрос, на который отчаянно хочет знать ответ, но спрашивает о насущном. Лэнгдон выгибает бровь:  — Хочешь сама спросить его? Мэллори не уверена, что он сейчас не серьезен. Майкл отпивает глоток вина и ждет, разглядывая бокал с темно-красной жидкостью на свету. На мгновение Мэллори снова думает о Лестате — фильмы про вампиров остались в другой жизни, но она-то их помнит! Майкл даже чем-то похож на него — такой же эгоистичный и способный пить человеческую кровь, хотя, вероятно, не буквально. Или почти буквально, ведь он заставил планету этой кровью истечь.  — Даже если бы хотела, твой отец бы не ответил мне, — отвечает она, передергивая плечами.  — Звучит, как вызов, — усмехается Майкл. — И для тебя, и для Него. Ты готова присутствовать на ритуале? Мэллори прекрасно помнит, что есть ритуалы Майкла Лэнгдона — кровь и змеи, свечи и пентаграмма. Всё светлое, что есть у неё внутри, противится этому, но всё темное, скрывающееся в самых дальних уголках души, жаждет снова увидеть этот ритуал. Посмотреть на него другими глазами. Дьявол может лгать, но, возможно, не своему сыну и не тем, кто выбрал его сторону. Майкл изучающе смотрит на Мэллори, и ему, в общем-то, не нужен ответ, сказанный вслух.  — Тогда сегодня, — он отставляет бокал, поднимается. — Если не испугаешься, — Майкл дразнит её, и Мэллори это знает. Она фыркает:  — Ритуала я не боюсь. Лэнгдон обходит стол, замирает за её спиной. Его ладони касаются её плеч.  — Я знаю, — шепчет он прежде, чем прижаться губами к её шее, чуть пониже уха. Мэллори вздрагивает, и волна тепла проходит по её спине вдоль позвоночника. В следующую секунду Майкла в столовой уже нет. Мэллори думает, что, возможно, сошла с ума. Она думает об этом, пока сидит в своей спальне, безуспешно пытаясь оживить ещё один цветок, но слишком взволнована, чтобы сосредоточиться. В её голове роятся воспоминания: Корделия говорит ей, что она сильнее, чем любая ведьма. Её силы Ковену неизвестны. Она, возможно, будущая Верховная. Знает ли Мэллори, кем был её отец? Не мог ли её отец быть богом? Предположения кажутся Мэллори глупостью. Она просто ведьма, может быть, чуть сильнее, чем другие, но и только. Разве отвернулся бы от неё отец, будь он богом? Она помнит, что в Апокалипсисе говорилось о втором пришествии Божьего дитя, и она когда-то могла оживлять («Лазарь, встань и иди!»), но… Нет. Бог не присылал своего ребенка на Землю, всем просто хотелось в это верить. Он отвернулся от мира. У неё не получается даже читать книги, а час икс приближается, Мэллори чувствует его — внутренней дрожью, мурашками по коже, необходимостью ходить из угла в угол. Она думает: зато Сатана всегда за спиной своего сына и не даст ему проиграть. Майклу Лэнгдону и Мэллори суждено остаться вдвоем на погибшей земле и выстроить мир заново. Ибо где есть тьма, там есть и свет. Нужно ли ей вообще заглядывать так далеко сейчас, пока её сила так нестабильна? Мэллори в Святилище уже слишком долго, и ей начинает казаться, что её умения, спрятанные так глубоко чарами Корделии, уже не вернутся. Первое время после возвращения из Ада и после прибытия в Святилище она много спала, восстанавливаясь, а потом — пыталась выложить воспоминания в мозаику, открывающую картины прошлого. Некоторые кусочки паззла до сих пор были утеряны. Да, она хочет задать Отцу Майкла несколько вопросов, только меньше всего они касаются прибытия Ковена. Мэллори хочет говорить о себе. Почему-то ей кажется, что Отец Лжи не станет лгать ей в открытую, хотя, возможно, не скажет и правды. Но, может быть, она сможет услышать её между строк. «Пора, — произносит в её голове Майкл, и она подскакивает на месте снова. — Но если ты боишься, то можешь отказаться» Он смеется, и Мэллори показывает в пространство средний палец, но тоже смеется. «Слишком грубый жест для будущей королевы», — комментирует Лэнгдон, и провалиться Мэллори на месте, где она стоит, если она понимает, что он имеет в виду. Или хочет понимать. Она знает, что Майкл проводит ритуалы в собственной спальне. Прежде, чем войти, она одергивает платье, кусает нижнюю губу и осторожно берется за ручку двери — так осторожно, будто металл может её обжечь. В Святилище много автоматических дверей, но в комнаты ведут совершенно обычные. Как память о мире, которого больше не будет. Мэллори заходит. Майкл стоит к ней спиной, в черных джинсах и темно-зеленой рубашке. На полу расставлены свечи, но другой подготовки к ритуалу Мэллори не видит.  — Садись, — Лэнгдон оборачивается. — Прямо на пол. Мэллори вспоминает, что во время призыва демонов нельзя находиться вне пределов пентаграммы. Майкл смеется:  — Не когда я рядом. Скрестив ноги, она усаживается ближе к выходу, наблюдает, как он щелчком пальцев зажигает свечи, берется за верхнюю пуговицу рубашки. Мэллори знает, что он проводит свои ритуалы обнаженным, она видела его во время призыва раньше, хотя это и было ещё в той, фальшивой жизни, где она не была самой собой. И не могла воспринимать происходящее, как ведьма. Майкл раздевается. Мэллори прикусывает щеку изнутри: она не хочет смотреть, но всё равно смотрит. Дитя Сатаны идеален, хотя за прекрасным фасадом и скрывается дьявольская тьма. Она облизывает губы, чувствуя, как во рту пересыхает, будто в пустыне. Чертов Майкл Лэнгдон, сын прекраснейшего из ангелов, опаснейшего из демонов. Мэллори снова жарко, и низ живота болезненно и сладко тянет, а на шее — фантомное прикосновение чужих губ. Всего лишь воспоминания. Майкл сосредоточен на ритуале. Абсолютно голый, он встает на колени в кругу свечей и берет атам. Вскрывает руки от запястья до локтя, и из широких ран на пол стекает кровь. Мэллори смотрит, как завороженная, на его уверенные движения, и от магии, растекающейся в воздухе, немеют пальцы. Лэнгдон чертит пентаграмму собственной кровью. Пламя свечей дрожит, словно на невидимом ветру. Открытые раны на предплечьях Майкла не пугают Мэллори, хотя, наверное, должны бы. Она знает, что раны заживут быстро. Кровавые узоры расцвечивают его торс и шею. Запрокинув голову и зажмурившись, Майкл шепчет что-то, призывает Отца, и Мэллори думает, что никогда прежде не видела его более… соблазнительным? Она не уверена, что это слово подходит. Однако она видит его таким, какой он есть, каким он был создан. И таким он притягивает её к себе. Таким она его хочет, и есть ли смысл бороться с этим? Мэллори не сопротивляется больше. Она лишь смотрит, как Майкл распахивает глаза и низко произносит:  — Ave Satanas. В его глазах — бездна, непроглядная тьма. Стоит заглянуть в неё, и она будет всматриваться в тебя. Мэллори падает в эту тьму, и в ушах звучит голос. «Спрашивай, дитя, и я отвечу» Сатана, отец Майкла, в её голове, но это не страшно. Мэллори почему-то знает, что может задать только один вопрос, и на него будет дан только один ответ. Она может спросить, что угодно и прочесть истину между словами, что Он произнесет. Не много ли уверенности для ведьмы? И ведьма ли она вообще? Кто она такая? Как она связана с Майклом? Что ей делать дальше? Мэллори спрашивает:  — Каково мое предназначение? Змеи расползаются по углам комнаты, прыскают по полу пестрыми лентами, громко шипят. Мэллори знает, что её вопрос был услышан. «Из всех возможных вопросов ты задала тот, на который можешь ответить сама, — голос Сатаны не похож на голос Майкла, он более низкий и грубый, но такой же насмешливый. — И на самом деле, ты знаешь, что я скажу. Но я отвечу. Ты — свет для тьмы моего сына, королева для короля, хотя могла быть его врагом и его погибелью. Именно твой выбор делает тебя той, кто ты есть. Твой выбор, а не предназначение, что изменилось в тот миг, когда ты вложила пальцы в его ладонь. Этот мир не стоит возрождения, а люди не стоят жизни, но решать будете вы оба. Вместе» Мэллори думает: Дьявол создал Адама, чтобы заполучить Еву, способную созидать. Дьявол дал Адаму душу змея, а змеи - это не зло. Это добро и зло, мудрость и страсть, тьма и свет. В воздухе висит тяжелый запах крови. Одна из гадюк подползает к её коленям, и Мэллори берет её на руки, машинально почесывает пеструю голову. Она чувствует темную магию, но страха больше нет. Может быть, Сатана и есть Отец Лжи, но сейчас он говорил правду. Мэллори вспоминает змей и цветы в оранжерее, и чужие губы, касающиеся её собственных. Обжигающие и дарующие успокоение её силе. Вспоминает прикосновения, усмиряющие магический вихрь и превращающие его в концентрированную энергию, способную возрождать так же, как и разрушать. Вспоминает, как хорошо ей было рядом с ним. И Мэллори наконец-то понимает, что нужно делать. Она поднимает взгляд на Майкла — он сидит, опираясь ладонями о порисованный кровью пол, и тяжело дышит. Светлые волосы спадают на багровые от крови плечи. Его раны медленно затягиваются. Майкл быстро регенерирует: краска возвращается на бледные щеки, а из его взгляда уходит тьма. Если он о чем-то и говорил со своим Отцом, это останется их тайной. Мэллори осознает, что паззл в её голове сложился, и утерянные его кусочки наконец-то нашлись. Бог не собирался ей помогать, так же, как и Ковен, но в словах Сатаны она не сомневается. Забавно, правда? Майкл укладывается на пол и закрывает глаза. Отбросив любые сомнения, Мэллори подползает к нему, ложится рядом и берет за руку, сплетает их пальцы. Засыхающая кровь липнет к ткани платья и к телу; змеи вьются вокруг её ног. «Теперь ты знаешь, — Майкл разговаривает с ней без привычной насмешки, и по его губам скользит улыбка. Его глаза всё ещё закрыты. — Отец тебе сказал» «Да, — она сжимает его ладонь. — Но мне кажется, я знала и так, просто не могла осознать…» Он тянется к Мэллори своей силой, своей магией, что делала его таким, какой он есть. Свечи догорают и гаснут, погружая спальню Майкла в темноту. Мэллори окунается в эту тьму с головой, прислушивается к себе. Волнение и беспокойство, испытываемое ею с тех пор, как она узнала, что жизнь, которую она якобы помнила, была фальшивкой, улеглось, и теперь ей легче, намного легче. Мэллори отпускает, отпускает, отпускает прошлое и позволяет происходящему просто быть. И думает. О Майкле, лежащем рядом. Об их поцелуе, сотворившем чудо не только с её силой, но и с оранжереей. И о том, сколько они могут сделать вместе. Она думает, что её влечет к нему, и она даже не хочет закрывать свое сознание от него. Пусть знает. Хотя, возможно, он и так знал. В ответ Лэнгдон издает тихий смешок.  — Откровенность за откровенность, — шепчет он. И Мэллори затягивает в его мысли, в которых видит себя. Такой, какой никогда себя не представляла, даже во времена обучения в академии: прекрасной и светлой, достойной править возрожденным миром рука об руку с Майклом. Он видит её способной превратить обугленный и покрытый ядерным пеплом мир во что-то особенное, в почти Эдем. И она ему нужна — его свет во тьме, его королева. Он жаждет её. Так же, как она хочет его. Как тьма всегда будет жаждать свет. Как свет всегда будет тянуться к тьме, и одно не существует без другого. Змеи сворачиваются клубками на полу, одна из гадюк кладет морду Мэллори на бедро. Совсем как собака. Змеям это не свойственно. Мэллори понимает, что Майкл впервые за долгое время раскрыл перед ней свои мысли, хотя все эти дни отлично знал, о чем думает она сама. Результат это ритуала или наконец-то возникшее к ней доверие, она не знает. Майкл смеется:  — Просто ты была не готова. Глаза Мэллори закрыты, но это не мешает ей — она видит Майкла так ясно, будто их не окружает темнота спальни. Чувствует, как он регенерирует, набираясь сил. Она позволяет себе касаться внутренним взором его тела: сильные мышцы под светлой кожей, украшенной его собственной кровью, и по ним хочется провести ладонями, а потом языком. Её изнутри тоже сжигает желанием, которое она отпустила вместе с собой и своими мыслями, и теперь она его не боится. Мэллори чувствует, что нужна. Майкл Лэнгдон всю жизнь следовал за собственным предназначением, но не понимал его до конца, пока их пути не пересеклись в ту ночь возвращения Мисти Дей. И ничего уже не было, как прежде. Она садится и тянет Майкла за руку, заставляя его встать на колени, обхватывает ладонями его лицо. Мэллори чудится, будто она стоит на краю обрыва, внизу — пустота, но прыгнуть нужно. Уверенности, что её поймают, нет, но и выхода тоже нет.  — Поймай меня, — шепчет она прежде, чем поцеловать его. О, разве не глупо просить об этом Антихриста? Мэллори знает, что глупо. И прыгает, а Майкл её ловит. Его губы осторожно касаются её губ. Языки сплетаются. У Мэллори кружится голова, и она цепляется за плечи Майкла, пока он плавным движением тащит вниз молнию на её платье. Тонкая ткань платья, а потом и нижнего белья скользит по телу, оставляя её обнаженной, но свои мысли Мэллори открыла Майклу ещё раньше, и не жалеет. Он вовсе не собирается закрывать от неё своё сознание, и их эмоции мешаются в один бесконечный поток, будят силу в них обоих, и эта сила окутывает. Они в безопасности. Майкл берет атам и осторожно касается ножом её запястья, чуть надавливает, рассекая кожу. Кровь выступает из пореза. Он слизывает её широким движением языка, прижимается губами к нанесенной ранке и осторожно целует. Порез затягивается, а губы Майкла раскрашены алым. Мэллори трудно дышать, стоит ей взглянуть на его лицо. Она сходит с ума, и вкус собственной крови, приправляющий поцелуй, кажется ей почти божественным. «Наконец-то, — шепчет Майкл в её голове. — Моя королева» «Твоя», — отзывается она. Так и должно быть. Всегда. Желание, помноженное на два, грозит превратить Мэллори в пепел изнутри, пока Майкл целует её в шею. Она ощущает обнаженной спиной жесткий, хотя и теплый пол, тянет на себя Майкла, впиваясь ногтями в его лопатки. Поцелуи оставляют раскаленные метки на её коже, горят, словно печати Дьявола. Или это они и есть? Почти стигматы, только наоборот, ведь они не имеют ничего общего с Богом. Майкл прикусывает её за плечо, ладонями оглаживает её талию, касается пальцами ребер и живота, и Мэллори тихонько стонет, а её стонам вторит змеиное шипение. Одна из гадюк проползает мимо, почти задевая её своим долгим туловищем. Пахнет кровью и почему-то геранью, а воздух снова начинает потрескивать от магии, сплетающейся вместе. Дрова в камине вспыхивают, освещая комнату неверными оранжевыми всполохами. Майкл смеется Мэллори в шею, и она запускает руку в его волосы, тянет светлые пряди и всхлипывает, когда он ведет ладонями по её бедрам. В её прошлой — фальшивой — жизни ни один мужчина не был таким, как Майкл Лэнгдон. Мэллори вглядывается в его лицо, такое идеальное, и за ребрами у неё расцветают огненные розы, в низу живота мучительно тянет, а грохот крови в ушах заглушает даже треск дерева в камине. Она прижимается губами к плечу Майкла, языком очерчивает кровавые узоры, оставшиеся после ритуала, и хихикает, когда Майкл низко и глухо стонет. Возбуждение бьется в Мэллори волнами, изнутри омывает её, от низа живота до груди. Она думает, что заставить Майкла Лэнгдона потерять самообладание — это почти подвиг, оборачивает ноги вокруг его талии и скрещивает лодыжки за его спиной. Подается ему навстречу и вскрикивает, ощущая его в себе. Принимая, как приняла всю тьму в нем и в себе самой. Он — её демон и её Адам, покуда она — его свет и его Ева. И к черту, что доски пола — достаточно жесткие, хоть и покрытые лаком, гладкие и теплые. Мэллори сладко и больно, и она думает, что в этом — вся фишка. А потом — не думает уже ни о чем, потому что магия закручивает вихрем их обоих. Магия, срывающая все замки и разрушающая барьеры. Змеиное шипение возносится к потолку; аромат герани заполняет пространство, щекочет обоняние, смешивается с запахом крови. Темная и светлая силы, что есть суть одно, пронизывают воздух в спальне, пока Мэллори выгибается, подстраиваясь под Майкла, с головой окунаясь в его эмоции. Они оба так беззащитны здесь и сейчас, пока смотрят друг другу в глаза, и пот выступает на его бледной коже, смешивается с засохшей кровью. Розовая капля стекает по его шее, замирает на ключице. Мэллори слизывает её языком. Всё её тело пробирает сладкой дрожью; она царапает спину Майкла, наверняка оставляя полосы на его лопатках, и снова стонет, когда ритм движений меняется, и ей раньше никогда не было так хорошо. Она жмурится. Под плотно сомкнутыми веками вспыхивают яркие пятна. Это больше, чем любовь в человеческом понимании, и, возможно, не любовь и вовсе, а что-то сильнее и глубже. Это всё сила, их общая сила, и Мэллори чудится, будто она взлетает. Ей хочется плакать, ей кажется, что мира не существует, что мир — это бесконечный свет, сменяющийся тьмой, чтобы вновь прийти к свету. Майкл сжимает её ладони и сплетает их пальцы, почти до боли, и боль, мешающаяся с удовольствием, выносит Мэллори за грань, прямо в поток энергии, в освобожденную магию. В возрожденный хаос, который разносит её сущность на мелкие кусочки, а потом снова складывает обратно, в одном известном ему порядке. Мэллори открывает глаза, возвращаясь, и Майкл лежит рядом, такой же ошарашенный, как и она. Его сознание — распахнуто, как и её собственное, и они оба похожи на детей, впервые вступивших в таинственный сад, взявшись за руки. Правда, в Эдемском саду Адам и Ева, наверное, не испытывали дискомфорта, а вот в Святилище жесткий пол — та ещё радость. Мэллори морщится от боли в спине, наконец-то настигнувшей её.  — Извини, — Майкл косится на неё, и в его тоне по-прежнему нет насмешки, только лукавство. — В следующий раз, обещаю, мы доберемся до постели. Мэллори бьет его в плечо, но он перехватывает её руку и касается губами запястья, на котором не осталось даже шрама.  — Оглянись, — советует, и она послушно оглядывается. Спальня полна цветов, растущих прямо из стен, а по деревянному полу, то здесь, то там сворачиваются в клубки пестрые ленты гадюк.  — Что это? — ахает Мэллори. — Это мы сделали?  — Я же говорил, что тебе нужно потрясение. И отчего-то Мэллори знает, что её силу больше ничто не сдерживает. Она свободна.