Shallow

Из давящей тишина, которая находится только в голове Чонгука, но никак не в целом мире, окружающем его, парня вырывает вид трёх фигур, обеспокоенно и уверенно стремящихся в его сторону. Одна — Хосок, который тут же присаживается на корточки перед Чонгуком и обхватывает того за плечи. Две другие — Сухо и Суён, ошивающиеся возле двери в палату Тэхёна и пытающиеся хоть что-либо разузнать о его состоянии, полагаясь на то, что Хосоку, как другу, удастся привести Чонгука в чувство. На том лица совсем нет. Сидит бледный и даже не моргает. А когда Хосок выпускает из объятий, сразу же начинает мотать головой, пытаясь дать понять, что это вовсе не его вина. Хосок утвердительно кивает: Сухо уже рассказал, как он поменялся с Тэхёном пассажирами, с тем самым Тэхёном, который водит на дороге безбашеннее, чем любой профессиональный гонщик, — потому прекрасно понимает, что вина за случившееся лежит вовсе не на Чонгуке. Сухо и Суён тоже понимают. Только как же всё это не вовремя, думается Хосоку. Сейчас вовсе не время оставлять Чонгука в таком состоянии одного, без близкого человека рядом, без преданного друга. Но вот Чимина и его сообщение: «Тащи свою задницу в участок сейчас же, Чон Хосок», — тоже игнорировать не получается. Однако, конечно же, Хосок не выбирает последнее. Работа может подождать, морально нестабильный Чонгук — нет. Он не знает, что должен сказать или что сделать, но точно уверен в том, что обязан быть рядом. Наверняка у Чонгука сейчас мясорубка внутри. Это же Чонгук. Он дрожит вовсе не от мысли, что мог убиться, ему ужасно страшно за Тэхёна, о котором врач ничего не говорит, потому что попросту заперся в палате, пытаясь спасти пациенту жизнь. Хосок встаёт, но только для того, чтобы снова опуститься на стул рядом с Чонгуком, обнимая его за плечи и прижимая к себе. «Ну почему ты такой? Подумай наконец о себе. Прекрати бояться за всех и каждого», — хочется сказать Хосоку, прокричать, схватить Чонгука за ворот и протрясти так, чтобы эти слова уж наверняка дошли до него, но не делает этого. Каким же он будет идиотом и кретином, если позволит себе сейчас что-то такое. Чонгук точно не выдержит. Потому что Хосок прав: у того внутри мясорубка. Всё это кажется Чонгуку каким-то сном. Удар, скольжение, резкая остановка, Тэхён, лежащий лицом на руле, кровь, а затем дорога до больницы, про которую Чонгук вообще вспомнить ничего не может. Он понимает, что не должен накручивать все эти мысли и переживания на и так огромный клубок запутанных нервов. Ведь сам убеждал Хосока, что ни причём, но в конце концов даже себя толком не убедил. Нет, в этом ни доли его вины. Это Тэхён не остановился, когда Чонгук просил, Тэхён не справился с управлением. Он подверг не только себя опасности, но и другого человека. Чонгук думает, что ему положено злиться, а всё равно не может. Смотрит на так и запертую дверь палаты, на мельтешащих Сухо и Суён и боится, что врач сейчас выйдет и скажет, мол, извините, я сделал всё, что смог, но этот парень не выжил. Рана не должна оказаться настолько серьёзной, продолжает убеждать себя Чонгук. Но он не силён в медицине. Все его познания заканчиваются на двух названиях обезболивающего, обеззараживающего средства и бинта. Так что единственное, что Чонгук может сейчас делать, это ждать и верить в то, что искусство бессмертно. Да, искусство. Разве Вселенная может так просто уничтожить одно из прекраснейших своих творений? Тэхён так красив. Его бы не на грязную дорогу в такую же грязную машину, где он гоняет с грубыми мужиками и пьяными, порою пошлыми криками в его сторону. Тэхёна стоило бы поставить в галерее, как экспонат, чтобы люди признали его красоту, восхищались им, не смея тронуть или дышать рядом. Такие, как Ким Тэхён, обязаны существовать не для себя, а для других. Поэтому он не смеет умирать. Ему не позволено. Чонгука начинает одолевать паника. Так много всего в голове, целые галактики с всевозможными мыслями. Они никак не хотят выстраиваться в систему, противореча друг другу и сводя Чонгука с ума. Он хочет остановиться, освободиться, но не знает как. Руки начинают дрожать сильнее, в лёгких совсем не хватает воздуха, Чонгук, становясь всё бледнее, наклоняется вперёд, пытаясь дышать глубже и не в силах справиться даже с этой задачей. Хосок сам становится бледнее. Он в панике смотрит на Чонгука, но в конце концов понимает, что должен прежде всего успокоиться сам, а не впадать в безмолвную истерику. Переводит одну руку с плеч друга на его спину, медленно потирая её, а другую кладёт на чонгуковы руки, пытаясь не унять их дрожь, а согреть. Обоих немного отпускает. Как же Чонгук рад, что Хосок сейчас здесь. Он безгранично благодарен ему за поддержку, потому старается успокоиться как можно скорее. К удивлению, ему это удаётся без особых трудностей. Поэтому когда он слышит у самого уха хосоково: «Врач вышел из палаты», — поднимает голову, но не спешит встать со своего места. Наблюдает, как Сухо и Суён спрашиваются о Тэхёне, и с облегчением выдыхает, когда видит на их лицах благодарное сияние. Значит, с Тэхёном всё в порядке. Сухо и Суён мигом проскальзывают в палату, как только врач даёт своё согласие, а Хосок всё ещё обеспокоенно следит только за Чонгуком. — Пойдёшь к нему? Чонгук мотает головой. Он убедился, что Тэхён в порядке — этого достаточно. Чонгук ведь для него никто, нечего ему вообще здесь теперь делать. О Тэхёне позаботятся его близкие. И вообще почему Чонгук за него так переживает? Конечно же, он знает почему. По-другому ведь не может. Так с детства было. Мама, эта птичка поранилась. Мама, та девочка поцарапалась. Мама, цветочек завянет, его надо полить. Чимин, пожалуйста, не плачь. Хосок, тебе нужно обработать ссадины. Юнги, тебе больно? Так что это вовсе не странно беспокоиться за Тэхёна. Чонгук знает его уже чуть больше суток, он беспокоился бы о нём, даже увидев лишь один единственный раз в жизни. Но теперь всё. Тэхён жив. Остальное зависит от него самого и поддержки близких. Поэтому здесь больше делать Чонгуку нечего. Он поднимается и, не смотря на недоумевающего Хосока, идёт к выходу, бросив короткое: «Я доберусь до дома на такси». А тот даже не успевает ничего ответить, как на весь коридор раздаётся до глупости смешная мелодия и занимает все мысли Хосока. Этот гудок стоит только на Чимина, а он не звонит вечерами без приглашения потусить или срочных новостей с работы. Вспоминая последнее полученное сообщение, Хосок не думает, что другу сегодня приспичило повеселиться. — Я сказал, тащить свою задницу в участок, — раздражённо выкрикивает в трубку Чимин, как только Хосок принимает вызов. — Были срочные дела, — отвечает нервно, не зная рвануть за Чонгуком или всё же дать ему побыть одному. — Потом расскажу. Что случилось? — Одно тело и две вилки. А ещё старушка с лицом без кожи. Зрелище такое себе, но тебе, чувствую, понравится.

* * * * *

— Ты видишь который час? — указывая на часы, говорит Чимин и подлетает к Хосоку, как только тот входит в кабинет. — Мне завтра с утра на смену, а я и так лишился уже двух с половиной часов отдыха. — Когда это ты ложился раньше трёх ночи? — закатывая глаза, отвечает Хосок, закрывает за собой дверь и проходит к своему рабочему столу, усаживаясь за него. — Да дело даже не во сне, а в отдыхе как таковом! Тем более ты-то целый день проспал, а я даже глаз не сомкнул за последние двое суток. «Неужто дело настолько плохо?» — думается Хосоку. Чимин не любитель жаловаться: он никогда не делает этого всерьёз, только наигранно, отшучиваясь. Ведь Чимин хотя и опаздывает на работу время от времени, по возможности сбегает с неё и лентяйничает, но это только от скуки. Стоит чему-то действительно серьёзному произойти, и этот парень готов жить в своём кабинете. И раз он здесь после целых двух суток без сна, да ещё и Хосока заставил приехать в участок, то всё хреново от слова совсем. Чимин, сложив руки на груди, подходит к столу Хосока и облокачивается на него бёдрами, всем своим видом давая понять, что разговор будет тяжёлым. — Несколько часов назад в участок позвонила женщина и сообщила о трупе дочери. Когда я приехал на место преступления, то выяснил, что за убитой девушкой должна была присматривать сиделка, которой в доме не оказалось при обнаружении трупа. Тогда госпожа дала мне визитную карточку с номером телефона, по которому всегда звонила, чтобы вызвать сиделку. И знаешь, чья визитная карточка это была? Психиатрической клинки «SpringDay». Ну понимаешь, — всплеснув руками, Чимин поворачивается к Хосоку, — той самой, которая принадлежит Намджуну и которую посещает Чонгук. Хосок молчит. Чимин переводит дыхание, идёт к диванчику, садится на него, роняя голову на руки, и сидит так какое-то время, не шелохнувшись. Откидывается назад, запрокидывая голову, и громко мученически вздыхает. — В общем я с парнями сразу туда рванул. Конечно, персонал ночной смены ничего не знает, и со всеми вопросами нужно обращаться непосредственно к начальству, которое, естественно, уже сидят по своим уютным домам. Но та молоденькая медсестричка по доброте душевной впустила нас хотя бы осмотреть здание. Давай, Хосок, догадайся, что мы нашли в подвале? — Так понимаю, ещё один труп. Той самой сиделки, видимо? — Ну конечно же! — Чимин потирает переносицу, часто моргая. Отключиться сейчас на этом самом диванчике совсем не составляет труда. — Тогда я подумал, Намджун мог бы немного уделить мне времени, чтобы ответить на несколько слишком навязчивых вопросов. Как-никак это его клиника. Так не ему ли знать в первую очередь, что в ней творится. Но, как оказалось, дома его тоже нет. А ты сам знаешь, что Намджун не из тех, кто после работы по барам прогуливается. По художественным выставкам и профессиональным семинарам, да. Однако во всём Сеуле сегодня, на удивление, ни каких выставок или семинаров не проходит. — Отпечатки пальцев, видеокамеры, свидетели?.. — спрашивает Хосок, копаясь в бумагах. — Ни-че-го. Абсолютно. Мы в полной заднице, Хосок. Надежда только на то, что мы найдём Намджуна. — Так найдите его!

* * * * *

— Не смейте его сюда впускать, — сердито говорит Тэхён, но прекрасно понимает, что в такой ситуации иначе и быть не могло. Конечно же, Суён позвонила Сокджину и всё рассказала об аварии и о том, что его младший брат в больнице. Но ничего это не меняет. Видеть Сокджина сейчас Тэхён совершенно не хочет. Он только-только очнулся: голова, естественно, раскалывается с силой целой армии, неугомонно колотящей эту самую голову, и ещё нос непонятно то ли пульсирует, то ли вообще не чувствуется. И всё же первой мыслью Тэхёна была вовсе не забота о своих самочувствии и здоровье, а о том, что он снова расстроил Сокджина. Лёжа на больничной койке, Тэхён только и может прокручивать в голове, как скользит машина, и корить себя, что не смог справиться с управлением. Он и так сбежал от брата, опять пошёл на гонки, и теперь ещё вот это. Тэхёну думается, что лучше бы он разбился. Тогда это будет последний раз, когда Сокджин расстроится. Да, ему будет больно, он будет плакать и винить себя, но это со временем пройдёт. Тэхён в этом уверен. А теперь ему только и остаётся, что снова и снова видеть разочарование на лице брата. Это невыносимо. Больше нет. Но неожиданно все мысли Тэхёна о Сокджине обрываются, и парень, нахмурившись настолько, насколько его лицу сейчас позволяется, резко поворачивается к молчаливым Сухо и Суён. — А тот парень… Чонгук… Он в порядке? — Ни царапины, — сразу отзывается Сухо. — Более того, это он тебя в больницу притащил. — Обязательно поблагодари его, Тэхён-и, — смотря на парня всепрощающим взглядом, говорит Суён. Тэхён согласно кивает. — А где он? — До того, как ты очнулся, был в коридоре, но, кажется, уже ушёл. — Понятно. Больше Тэхён ничего не говорит. Ну вот. Ещё и перед Чонгуком виноват. А он ведь тоже мог пострадать. И вообще должен бы был злиться на Тэхёна, но вместо этого привёз в больницу, каким-то образом связался с Сухо и Суён, проследил за тем, чтобы Тэхён очнулся, и так благородно ушёл, ничего не сказав. Прямо-таки герой. Снова поглощают сожаление и неуверенность. Почему Тэхёна окружают такие замечательные люди, когда он сам столь ужасен? Сокджин, старший брат, который только и делает, что поддерживает и вытаскивает из самой задницы, тот, кто переживает и бескорыстно любит. Суён, можно сказать, старшая сестричка, тоже надёжная и искренне сопереживающая за такого непутёвого младшего брата жениха. Сухо, друг, что пойдёт на любимые авантюры и пропасть ни за что не даст. А теперь ещё и Чонгук, который жизнь Тэхёну спас. И почему? Потому что тот чуть не убился вместе с ним? Даже звучит смешно. Тэхёну ужасно хочется перестать жалеть себя, перестать воспринимать хороших людей, как должное ему. Иначе однажды они уйдут. Хотя может так и лучше? Ведь если у тебя никого нет, то и сделать больно ты никому не можешь. Верно? Но оттолкнуть всех от себя у Тэхёна не хватит сил. Именно поэтому нужно взять себя в руки. Перестать быть сволочью. Встать и идти вперёд. И начать необходимо с благодарности. Тэхён усмехается. Пожалуй, удар по голове был серьёзней, чем он думал.

* * * * *

Собираясь утром на работу, Намджун представлял, как приедет в клинику, устроиться в своём кабинете и наконец заполнит карты, которые уже целую неделю откладывал на потом. Так что он вовсе не ожидал увидеть возле своей больницы полицейских, так мило предложивших ему проехать в участок. И теперь Намджун сидит здесь, в комнате для допроса. Никто ничего ему не говорит, и все ссылаются на то, что нужно подождать детективов. Но незнание вовсе Намджуна не беспокоит. Закинув ногу на ногу и сложив на них руки, он в ожидании рассматривает голые стены и дверь напротив, словно вся эта ситуация его вовсе не трогает. Дверь открывается медленно и даже как-то неуверенно. В комнату заходят двое. Один присаживается напротив Намджуна, другой остаётся у единственного выхода и пристально наблюдает за тем, что должно произойти. Хосок какое-то время молча просматривает бумаги, затем, вздохнув, откладывает их в сторону, и всматривается в Намджуна, но совершенно ничего не видит в его глазах. Это было ожидаемо. Психиатры совсем не те люди, которых можно прочитать так просто. Они умеют закрываться. — Итак, Намджун, — начал Хосок, — скажи-ка мне, что в твоей клинике делает труп?