Триггер

Это мелкое чудовище, Шото, ныло не переставая. Говорят, у меня слабое тело, но если это так, то у малявки явно слабый дух и что из этого хуже — распределяйте сами. Я был не справедлив к Шото, конечно, он всего лишь ребенок и не выбирал такую жизнь, однако двенадцатилетнего меня это не ебало. Я думал лишь о том, как вернуть расположение отца или, как минимум, занять значимую позицию в школьной иерархии. В первый день, на уроке физкультуры, я позволил новым одноклассникам спровоцировать меня. Мы как раз умывались на улице после игры, как кто-то набрался смелости и задал давно всех интересующий вопрос: — Тойя, а это правда, что твой отец — Старатель? — Да, — я подставил голову под струю холодной воды и блаженно прикрыл глаза. — Круто! А ты тоже огнем управляешься? — Естественно. — А можешь показать? Я закрутил кран и обтер лицо полотенцем. Мне некуда было спешить, пусть толпа соберется погуще, я хотел, чтобы этот день отпечатался в их памяти вплоть до самого выпуска. — Ну так что, Тойя, покажешь? Я обвел взглядом всех застывших преддверии чего-то невероятного. Ну очень унылое зрелище, этих простачков ничего не стоит удивить. Уже потеряв всякий интерес к своей затеи, я отошел подальше от учеников. Вытянул пред собой руку и, сосредоточенно сузив глаза, примерился. Клянусь, то было даже не половина всей моей силы. Я просто позволил всполоху огня взвиться вверх, полностью скрыв меня от зрителей, но насыщенное голубое пламя едва не охватило школу целиком. К визжащим от ужаса и восторга детишкам сбежались все учителя. Я почти видел, как их волосы седели, а директор в приступе схватился за сердце. Сейчас, вспоминая это, я смеюсь, но тогда — растерялся и потерял контроль над причудой, что добавило новых ожогов. Прелесть. После моей выходки началась полная неразбериха: на радость всем, нас отпустили домой досрочно. Хотя не, меня оставили. Брюзжа слюной, несколько сторонних учителей клялись, что вызовут моих родителей, что Старатель наваляет мне так, что я месяц на стуле не смогу сидеть. Естественно, все их угрозы прошли мимо. Я все так же отрешенно пялился в окошко и даже не взглянул на взрослых. Почему? Потому что был на шаг впереди: я знал, что никто не придет. Дорогому папочке было глубоко плевать, чем там занимается его отпрыск в новой школе. Не убил никого — и слава богу. А то, что он чуть не спалил все, так это не страшно: он же развивается. Нельзя давить детские причуды, кто знает, что из этого получится. Мама тоже не впечатлилась. У нее депрессия из-за Шото или из-за мужа — один хер. В общем, веселая семейка. Под вечер, учителям надоело ждать, и они начали расходиться. Если смотреть со стороны, то это даже красиво: розово-оранжевые лучи закатного солнца придали особую окраску школьному классу; тут пусто, только я сижу за одиночной партой и слушаю тиканье настенных часов. Лицо мое беспристрастно, но в глазах наверняка затаилось разочарование и обида. Ведь я не терял надежду, что хоть кто-то придет. — Тойя? Я обернулся на голос. В дверях кабинета мялся классный руководитель, похоже, ему было неловко, ведь он только что стал свидетелем чувства детского одиночества. — Тойя, давай я подвезу тебя до дома? Эта нелепая жалость меня взбесила. Ухмыльнувшись, я поднялся из-за парты и обошел учителя. — О, нет, не утруждайте себя. Я и сам дойду. Я затылком чувствовал, как он ошалело обернулся, чтобы проводить взглядом. Я не хотел терять достоинства, поэтому шел с гордо поднятой головой, а руки спрятал в карманы, чтоб никто не увидел, как пальцы мелко дрожат от раздражения. Серьезно, мне не хотелось выглядеть слабаком, но какая-то другая часть меня хотела просто сдаться. Стать такой же тенью, как те, что сейчас почти полностью поглотили дорогу до дома. Я знал, что приду и никто даже бровью не поведет. Мама на автомате спросит как дела в школе, Нацуо и Фуюми сочувственно покачают головой, а Шото будет тренироваться с отцом. Я чувствовал себя лишним на этой ярмарке уродов выходного дня. Да, это неправильно так думать про свою семью и кто-то скажет, что я перегибаю палку, но ничего подобного. Все до одного заслужили призрения. Герой-отец вовсе не такой уж герой. Тихая домохозяйка Рэй скрывала разрастающуюся в экспоненте шизофрению, а их благородные отпрыски получили на память самые худшие воспоминания из детства и целый букет отрицательных эмоций. У ворот дома мне стало дурно: глаз дернулся от скептизма, а руки заныли в непреодолимом желании что-нибудь об кого-нибудь сломать. Зло шагая, я бросил школьную сумку у входа и побрел к себе в комнату. Из холла мне безэмоционально крикнули: «Ужин в холодильнике». В аду гори этот ужин. Злость достигла своей высшей точки, а желчь вот-вот грозилась выплеснуться наружу. Похоже, я отравился брезгливостью. Буквально сорвав с себя школьную форму, я завалился на постель и, какое счастье, панорамное окно как раз выходило во внутренний дворик, где едва держась на ногах страдал младший братец. Отец кричал на него или типа того, мне было все равно. Я еще не видел причуды Шото, поэтому немного подзавис пока разглядывал как одна половина его тела покрылась ледяной коркой, а вторая полыхала огнем. Выглядело действительно эффектно, даже часть обиды снялась за то, что меня так просто променяли. Мальчишка обещал вырасти поистине сильным героем, однако, его огонь самый обыкновенный, так что, еще не известно, кто был бы из нас сильней. От этих мыслей желудок свело. И как я могу себя сравнивать с этим недомерком? С ним же даже стыдно драться, он намного младше. Если я хочу быть лучшим, то придется придумать другой способ выделиться. Словно осененный, рывком поднявшись на постели, я резво натянул тренировочные штаны и вышел во двор, что шумел от пения сверчков. — А, Тойя, — пренебрежительно протянул отец, лениво повернув в мою сторону голову. — Я думал, у тебя хватит совести не попадаться мне на глаза. Шото с любопытством поглядывал на нас, широко открыв глаза. Малой явно не соображал, кто я такой и почему папа решил снизойти до диалога. — Одноклассники хотели проверить мою причуду, — бледное подобие улыбки напрягло мышцы лица. — Я не мог им отказать. К моему удивлению отец рассмеялся. Причем рассмеялся так, будто я только что рассказал лучшую на свете шутку. Он подошел ближе и опустил свою огромную ладонь мне на голову, ласково потрепав. — Тойя, ты идеален, — мое сердце пускается галопом от той теплоты, что исходит от тона папиного голоса. — Почти… Почти идеален и от этого становится больно практически физически. Сердце, спотыкнувшись, останавливается. Старатель, не приметив никаких изменений, преспокойно отстраняется и хватает Шото за ладонь. Они вместе удаляются в сторону террасы и только мелкий то и дело оборачивается в мою сторону, словно ему тоже хотелось что-то сказать. Я помутневшим взглядом смотрю на колышущуюся от ветра траву. Мне больно, отец мог бы с таким же успехом вонзить в меня нож. Пара капель все же срываются с ресниц и падают куда-то под ноги. Я стиснул зубы, чтоб не разрыдаться, но это все не имело никакого эффекта. Говорят, контроль причуды подобен контролю мчащейся на всех парах повозки — тебе надо крепкой хваткой удерживать поводья, чтоб лошади следовали верному пути. Я же всего на миг отпустил свои поводья. Сила приятным теплом пронеслась по венам, даря что-то вроде эйфории, но в следующий миг мое тело воспламенилось, словно промасленная ватная палочка. Я видел, как на мой вопль наружу высыпала вся семья, но никто не мог ничего сделать. Они просто кружили как птицы, беспомощно всплескивая руками, а я продолжал гореть. Кожа лопалась, и запах собственного мяса вызывал рвоту. Не знаю, сколько времени прошло, когда я рухнул на колени и сжался калачиком. Просто в какой-то момент мое сознание затмилось полной темнотой.

***

— Как он, доктор? У мамы едва улавливаемый голос, но я все равно его слышу. Она явно беспокоится и мне почти представляется как она сейчас, притянув руку к груди, нервно сжимает ее в кулак. — У вашего сына ожоги семидесяти процентов тела. Три дня он мучился от галлюцинаций, заново пытался себя поджечь. С ним невозможно разговаривать, потому что мальчик не в себе. Нам даже пришлось пригласить про героя, чтобы он стер причуду Тойи, дабы предотвратить повторного самосожжения. Мадам, боюсь, в данном случае будет гуманней прибегнуть к эвтаназии. Я чуть снова не потерял сознание от монотонного тона врача, однако надрывный плач матери заставил как-то встрепенуться. К слову об этом, я хоть и слышал разговор, но совсем не мог контролировать свое тело. Это сложно описать: больше похоже на то, будто меня заперли в собственном теле. Кроме того, я совсем не знал значения слова «эвтаназия», но понимал, что это что-то плохое. Плохое для меня. Семьдесят процентов ожогов тела, с ума сойти! Оставив попытки вновь обрести власть над телом, я продолжил слушать разговор, но, похоже, мать интенсивно увядала от горя. Все вокруг шумели и бросали слова сочувствия, и тут до меня дошло — я мертв. Я Тойя Тодороки, и я м.е.р.т.в. Осознание этого вышибало мозги получше пули. Голоса санитаров, стук колес каталки о стыки плитки, меня куда-то везли, но я не мог видеть куда. Здесь пахло сыростью и холодом. Да, оказывается, холод тоже имеет запах. Голоса все еще продолжали сожалеть в пустоту. Где-то несколько капель аккуратно прокатились по гладкой поверхности. Тонкий металл пронзил вену на сгибе моего локтя. Они ведь могли поступить проще, просто загнать воздух в вену, но нет, это обязательно должно быть какое-то лекарство. Пока врачи о чём-то говорили, я собирал осколки своей воли. Если не сделать это сейчас, то я больше никогда ничего не сделаю. Смерть уже дышала где-то позади, и лишь она была свидетелем моих отчаянных попыток пошевелиться. Ее холодная усмешка вызвала мурашки и вздыбила волоски на вспотевшей коже. Вакцина была готова, я это понял по потяжелевшей игле в вене, но у меня все еще не получалось пошевелить даже мизинцем! Сколько нужно секунд, чтобы лекарство попало в кровь? Наверно, секунды три-четыре. У меня было энное количество секунд, чтобы прийти в себя и, так сказать, явить свету чудо. Но, как известно — чудеса случаются редко. Смерть победила.