о моих апрелях

Одно дело – отдавать себе отчет в том, что делаешь, другое – слепо следовать естественному человеческому малодушию. Я взглянул через плечо на потускневший вечер. Ветер нагло задувал в боковые щели и отдавал мне в щиколотки. Апрель. Я не любил апрели. У меня нет демисезонных подштанников, а из теплого махрового – только банный халат. Пятнадцать из тридцати дней этого месяца я валялся в полуразваленном кресле под зимним одеялом моей покойной матери и храбро перебирал ледяными конечностями, плетя фенечку. Раз в неделю ко мне наведывался двоюродный брат, открывал осевшие хлопковые шторы, собирал в ладоши шелуху от выпавшей краски и с материнскими упреками бросал их мне на одеяло. И я благодарен ему, потому что это единственное, что заставляло меня согнуться за неделю. Во все дни кроме пятницы я время от времени ворочался на подушке, монотонно вплетая прядь в прядь, утром заваривал кофе, вечером в ту же чашку – зеленый чай, и всё время жевал лист пана. Не выплевывал. И в силу того, что измельченная индийская стряпня служила мне единственным пропиткой моего желудка, и в силу того, что вставать и убирать уродливые кляксы с пола мне было попросту лень. Иногда подушка подо мной неприятно увлажнялась потом, тогда я переворачивал её и снова ложился пластом. Хоть и сначала меня забавляли мои болячки в районе затылка, после, где-то в двадцатых числах, меня начали мучить почки, и в унисон за ним заныл мочевой пузырь. Я долго скулил в одиночестве, ночь ощущалась за две. В моем рту образовалась адовая смесь, прожигающая гортань. Я плевался как проклятый, взахлеб избавлялся от чая, в попытках угомонить жерло и болезненно кривил победную улыбку, когда находил силы вставать с постели и заваривать новую порцию. Мое и без того тощее тело чахло, а я только виновато поджимал губы. Тогда я что-то почувствовал. Это был не ветер сквозняка в спину, не дрожание уродливо костлявых колен, а что-то в районе солнечного сплетения. Я испугался. Кажется, в одну из таких ночей я зарылся носом в подушку, орал, плакал так, что закладывало уши, потому что тогда, только тогда, мне стало по настоящему больно и страшно. Мои бедра свело от неконтролируемой лихорадки, мой разум плыл от ядовитой горечи во рту и я захлебывался в слюнях — подушка не успевала их впитывать. У меня не было сил взяться руками за бедную голову, хотя казалось, что стоит только двум ладоням сковать её с двух сторон, как разлом меж двумя полушариями снова склеится и спасет меня от всего на свете. Но я не мог. Я рыдал, пока не закончились слёзы, потом сжал противно мокрую ткань в зубах и выдал рык. Сил хватило только на еле заметный поворот головы, – хруст половины позвоночника – чтобы дать носу вдохнуть хоть и пыльный, но всё же воздух моей, сука, моей зашарпаной говно-коморки. Я упал щекой в слюни, открыл глаза и расслабил челюсти. Мне хотелось сверкнуть голливудской, выдать вздох облегчения и расправить плечи, потому что в ту минуту гробовой тишины, когда крики в моей черепной коробке угомонились, я почувствовал себя восставшим из пепла. Я понимал, что мне предстоит пережить еще десяток неминуемых схваток внутри себя. Я заслужил. Я знаю, но сердце, как единственная моя надежда, рука об руку с моим крошечным комочком спутанных ожиданий в солнечном сплетении, предстанут в лице всех храбрецов перед смертью, и в режиме слоумо будут отчаянно заставлять кровь циркулировать, потому что, я – да, это новость, – я понял, что хочу жить. Я не помню, сколько попыток я сделал, пока попытался облокотиться на локте, сколько раз я с грохотом падал на копчик посреди комнаты, когда колени предавали. Но я их никогда не винил. Они имели полное право. Это я уже ничего не имел, кроме комочка. Не знаю даже, что за сгусток таился во мне, но глаза мои что-то видели и всегда иронично улыбались уродливому отражению в зеркале. Я всё равно любил себя, не давая себе отчет почему. Почему я всё ещё жив? Почему я всё еще хочу жить?