Здесь холодает

      Хайд нервничал. Нет, даже не так. Парень был готов свалиться в обморок от волнений и треклятого ожидания, которое, вот уже как несколько месяцев, его преследовало. Снег уже давно растаял, вместе и с тем временем, когда он мог себе позволить расслабится с кем-то и полностью довериться. И сейчас, именно этого кого-то, он выжидал рядом с аэропортом. В конце концов, его Ангелок сам об этом попросил. Да и только в каком-нибудь жутком кошмаре, Лоулесс смог бы ему отказать.       Было страшно. Страшно от того, что о нём самом, возможно уже не так сильно волнуются. Или вдруг, мнение Лихта о Лоулессе, могло изменится после всех тех записей с «нелепой болтовнёй». Подобные мысли, Хайд всеми силами отгонял от себя. Пока что, выходило неплохо. Но это только пока. В какой-то момент, несчастные нервы парня могут и не выдержать и он вновь примется накручивать себя с новой силой. Как же тяжко быть тем, в чью голову постоянно закрадываются подобные мыслишки, которые то и дело пинают твои и без того немногочисленные, нервные клетки.       Выдохнув, Хайд попытался перевести своё внимание на что-то ещё. К примеру на то, чтобы вспоминать внешность Лихта. Что самое смешное, это ему удавалось провернуть вообще без всяких усилий. Он мог бы пялится на картинки из своей плёнки с памятью, даже во время лекций. (И никакие злопамятные преподы ему не помеха). В такие моменты, внутренний голос подкидывал ещё и слова Офелии. «Если тебе действительно важен человек, то ты можешь вспомнить каждую черту его лица, без помощи чего-либо. Искренние чувства, не могут быть заменены всего-лишь отпечатком памяти и момента». Сейчас Лоулесс понимал эти слова так хорошо, как никогда раньше.       Да, пусть это и означало, что он влип. При чём конкретно так. Без возможности выбраться. Но парня это более чем устраивает. Потому что, лишь одна мысль об одном, немалоизвестном пианисте, заставляла улыбаться широко и открыто. А иногда, так и хотелось вновь, как раньше, начать язвить окружающим, бесконечно цитировать Шекспира, по поводу и без, и желательно вывести кого из себя. («Просто главное, чтобы потом не отпинали…»)       Размышляя обо всём этом, Лоулесс неосознанно стал «играться» с красной ниткой. Та была повязана вокруг двух пальцев, так, чтобы не мешалось.       Подобная манипуляция с нитью, успела войти в привычку, с тех самых пор, как Хайд понял одну простую вещь — он правда очень сильно скучает. Так сильно, что это могло доходить до всякого бреда, который парень шептал. Процион в такие моменты старался отвлечь человека и всячески топтался по нему. Иногда мог подвывать. Работало безотказно. А что ещё прикажете делать щенку (уже не совсем, ибо он успел подрасти за это время и вполне уже мог считаться хорошим пёсиком), у которого в запасе только такие приёмчики и были?       Лоулесс настолько задумался, что даже не заметил того, как к его плечу прикоснулись. Но уже через пару секунд, он резко повернулся и откровенно говоря, завис. Но продлилось это не долго, по той простой причине, что тело явно соображало быстрее своего хозяина.       Лихт не успел сказать ни единого слова, как уже оказался в плену объятий. И если быть честным, то против такого плена, пианист вообще ничего не имел. Единственное что «немного» смущало, его собственная реакция. Он никогда в этом не признается, но в этот самый миг, ненадолго, его взгляд замутнили слёзы. Тодороки редко плакал, а от счастья и вовсе никогда не доводилось проявить слабость. Но сейчас, даже стыдится этого не хотелось. Благо, сумка из рук не выпала.       Блондин уткнулся в плечо Тодороки и обнимал так крепко, словно и не верил, что вот он, Лихт, собственной персоной. Стоит сейчас, обнимает его в ответ (жаль только одной рукой) и явно точно так же рад вновь встретиться с мёрзнущим недоразумением, по имени Хайд.       Отрываться друг от друга, решительно не хотелось. Но каждый понимал, что если не скажет сегодня ничего, то просто умрёт от переизбытка чувств. Чуть приведя мысли в порядок, Лоулесс наконец смог оторваться от подростка. Вот только… стоило ему взглянуть в эти невыносимые голубые глаза, с расширенным зрачком и в которых плескалось так много еле скрываемой нежности, что у него закружилась голова от всего этого. Ноги подогнулись и скорее всего, парень упал бы, если бы пианист вовремя не среагировал. И ведь при этом, всё равно настойчиво не разрывал зрительного контакта. Никто так не произнёс ни слова. Поэтому, ни на что не отвлекаясь, блондин не смог удержаться. Всё так же смотря прямо на Лихта, он подался немного вперёд. Медленно и аккуратно, убирая руки со спины пианиста, он взял лицо Тодороки в чашу ладоней. Сначала, Хайд просто потёрся своим носом о чужой. Заметив лёгкий румянец на скулах пианиста, парень посчитал, что этого скорее всего, мало. Сократив расстояние между их лицами до минимума, он всего лишь нежно поцеловал Лихта в уголок губ. Уже это действие, заставляло покрыться мурашками.       В итоге, оба, немного смущённые, стояли напротив аэропорта и даже не собирались обращать ни на кого внимания. Пусть те люди, что могли узнать Тодороки, собрали материала для очередных скандальных статеек. Никого из них это не волновало. Без разницы, если с этими трудностями они будут справляться вместе.       Уткнувшись в лоб блондина, Лихт таки решился что-то сказать. И что самое смешное, Хайд тоже. — Я скучал, — сорвалось с губ обоих, буквально одновременно. Не выдержав, они тихо рассмеялись, кажется уже полностью осознавая, что означает, быть рядом с родственной душой. Через пару минут они успокоились, но заговорить никто так и не решался. А это сейчас казалось очень нужным.       Кое как поборов своё желание смотреть на Лоулесса, не отрываясь ни на что, пианист всё же подал голос: — Твои записанные звонки. Они чуть ли душу у меня не забрали. А ведь она должна принадлежать исключительно тебе, — для Тодороки были не свойственны подобные откровения, но сейчас, он как будто бы выпил несколько стаканов высокоградусного алкоголя. И как многим известно, пьянел подросток до обидного быстро, — Зато, моё желание согреть тебя, обрело новую силу. Представляешь, как трудно мне было находится где-то далеко от своего, наверное, настоящего дома и при этом сосредотачиваться на работе, — пока он это говорил, медленно переходя на шёпот, то успел аккуратно запустить пальцы в пшеничные волосы. Те и впрямь оказались очень мягкими.       Когда Лихт говорил всё это, Лоулесс был готов засыпать всё что можно лишь одним вопросом: За что ему такое чудо? Ведь в этой жизни, он ещё не успел совершить ничего настолько хорошего, чтобы заслужить этого человека. — На самом деле… — опять понизив голос, проводя уже костяшками пальцев по чужой щеке, — Я мечтал вернуть тебе тепло. Как бы смешно это не звучало, это правда успело стать моей мечтой, — но тут взгляд юноши стал до боли печален, — Мне очень жаль, что я не смог помочь тебе так, как должен был. Но ты, в какой-то степени, в выигрыше. Спор я проиграл. С меня исполнение желания. — Всё-всё сделаешь, о чём бы не попросил? — спросил Лоулесс, в красных глазах которого плескалась едва заметная хитреца. — Всё-всё, — подтвердил Тодороки, особо не задумываясь. Да и навряд ли у него получилось бы это сделать. — В таком случае, — протянул Хайд, несколько опасаясь это говорить, — Будь со мной рядом. Большего я и желать не смею, — к счастью или нет, блондин смог высказать своё желание.       На подобное, пианист несколько опешил. Он уже готовился побегать по всей Японии, в поисках чего-либо. А тут… Более менее придя в себя, Лихт подался вперёд и аккуратно поцеловал парня. И далеко не в уголок губ. Отстранившись, он сказал: — Пусть это будет началом в исполнении твоего желания, — а после, мягко улыбнулся, наблюдая за тем, как Лоулесс стушевался.       Отведя взгляд, Хайд что-то невнятно пробормотал. Но потом, словно приняв какое-то решение, он набрал в лёгкие побольше воздуха. С того момента, как пианист появился в поле его зрения, дышать было почему-то трудно. — Ты вообще в курсе, что в споре проиграл тут я? — со смешком, спросил Лоулесс. — Что ты имеешь ввиду? Я не совсем понимаю, — в недоумении произнёс Лихт. — Расскажешь, откуда у тебя такая прядь? — подцепив седую часть волос, вдруг сменил тему парень. — Конечно. Но сначала, может сои-       Договорить ему не дали, прижав указательный палец к губам и как бы призывая к молчанию. — Чтобы ты понимал, — Хайд взял чужую руку в свою, после приложив её к грудной клетке. Как раз к тому месту, где было сердце. Еле сдерживая слёзы, Лоулесс продолжил, — Здесь не холодает.       Та самая сумка, которую держал в руках Лихт, уже давно валялась где-то на земле.

***

— Доволен? Насмотрелся? — недовольно топая ногой, поинтересовался небольшого роста юноша, с фиолетовым оттенком волос. — Как думаешь, — подперев щёку рукой и не обращая ни малейшего внимания на того, кто задал ему вопросы, начал блондин, — Кто связывал этих двоих? — Микуни! Спросил бы уже давно у тех, кто бумажками заведует, да не страдал бы хернёй, — недовольно отозвался подросток (чисто по внешнему виду), — Ясное дело, что кто-то из высших. — Но, дорогой братец Мисоно, каждый знает, что они давным давно не уделяли этому миру никакого внимания. С чего бы им делать исключения? — ухмыляясь, спросил так называемый, Микуни. — А мне почём знать? Может, у них там мозги окончательно перестали работать. С их-то возрастом, вообще не удивительно. Вот поэтому, давай лучше не будем больше в это лезть. Признаю, пара очень милая, но я не намерен смотреть на это слишком до- — И в кого ты только такой чёрствый? Наверное за это, тебя тётушка Судьба и недолюбливает, — с наигранной досадой произнёс Микуни, поправив шляпу. — А тебя она вообще ненавидит! Так, ладно, мне надоело это терпеть. Или ты идёшь наконец разбираться с нитями или на тебя поступит очередная жалоба, — раздражённо сказал Мисоно, скрестив руки на груди. — Я тоже всегда рад о тебе заботится, братишка, — насмешливо сказал блондин, опять переводя взгляд на пару связанных, — Но согласись, ты тоже будешь по ним скучать.       Ответом ему послужили вспыхнувшие щёки Мисоно и очень уж громкое «нет». Врать он совершенно не умел. Всего-то второе столетие шло. Куда там. А Микуни вновь усмехнулся. Забавно порой веселились высшие, ничего не скажешь. Увидеть бы ещё, как они такие крепкие и яркие нити делают, да самому начать так развлекаться. Ждать несколько веков до повышения вообще не хотелось.