О бесполезности проклятий
7 декабря 2018 г., 13:28
«Рожденный идти Согласен остаться. Все потерял, но больше не кается, Пока его держит В этом танце Снежная тень в ночь на пятницу» © Немного Нервно — Он с ней умеет летать
Дождь все шел и шел. Косые блестящие мазки ложились на не слишком чистое стекло, оставляя серебристые потеки. Капли барабанили по подоконнику, весело хлюпали по лужам, попадали в новые кроссовки и дырявые сапоги. Дождь все шел, ему единственному в этом городе было куда идти и откуда возвращаться. У воды всегда была цель и место назначения. Она весело бежала по жестяным желобам, оседала в пожухлой траве, застаивалась в канавах, испарялась и улетала прочь, вода приходила с дождем каждую осень, затянувшуюся на вечность. Город дождей застрял в мире вечного тумана и сырости. Осень ржавчиной въедалась в души, золотилась отблесками ушедшего навеки лета, кровавой червоточиной стекала с листьев и неспешным шагом шла вдоль ограды. Листья медленно кружились вместе с ветром и провожали долгим печальным взглядом ушедших за грань. Никто не знал, что же находится там за гранью города, разве что туману удавалось порой пробиться на другую сторону и взглянуть на залитое дождем шоссе. Такое, как и везде. Блестящая трасса и отражающиеся в ней фонари. Фонари вновь боролись с ночью за право света, туман клубился над землей. С востока шли тяжелые черные тучи, и жители города ждали их, как кратких предвестников новостей. Им хотелось ждать хоть чего-то. Хотя бы дождя. Ростовщику не спалось. Он наблюдал за тучами, он ждал. Ростовщик был достаточно смелым, чтобы ждать, и достаточно трусливым, чтобы не выйти за ограду. Он догадывался, что за гранью его ждет избавление от проблем, но чем ему тогда жить? А чем он жил все время до этого? Ростовщик вздохнул и повернул табличку на «Закрыто», словно в этот ночной час кому-то вздумалось бы тревожить его смутный покой. В лавке было тихо и как-то по-особенному пусто, как бывает в доме, в который давно уже никто не приходил. Вычищенный до блеска пол весело отражал тусклую лампочку над входом, серебристый колокольчик распугивал вечерние тени, скопившиеся за дверью, занавеска едва колыхалась в такт несуществующему сквозняку. Ростовщик прошел вдоль прилавка, завернул в тайную комнатушку, щелкнул выключателем, включил кофеварку и вздохнул. Пылинки медленно кружились вокруг лампочки и оседали на пол. В былые времена он бы непременно разыскал тряпку и принялся расставлять все по своим местам, а сейчас у него не было никакого желания сражаться со временем за чистоту. Время вязко стекало со стрелок больших башенных часов и растворялось за оградой города. Время уносило крупицы воспоминаний, растворяло дорогие голоса и лица, время текло, а город оставался здесь. Кофеварка щелкнула, мигнула лампочкой, и лавку наполнил аромат свежесваренного кофе. Пар заструился вверх, окутал белую чашку с отколотым краем, разогнал дождливую меланхолию. Ростовщик осторожно взял с подставки чашку и на миг закрыл глаза, прислушиваясь к бормотанию непогоды. Она ворчливым голосом рассказывала свои сказки, но жители города больше не умели их слушать. Они спешили по своим делам, поскальзывались на лужах, врывались в лавку с неизменным окриком: «Голд!», они пытались жить. Создавали иллюзию действия, и надо признать, у них неплохо получалось. Голд ехидно улыбнулся и сделал первый глоток. Горькая черная жидкость обожгла горло, согрела озябшие пальцы, подарила каплю уюта. Когда-то он любил чай. Ароматный черный чай, пахший чабрецом и вербеной, когда в очаге весело трещали поленья, чугунный котелок булькал вкусным супом, а вязанки трав сушились под стрехой. Но новый мир диктовал и новые правила. Горький кофе без сахара куда лучше справлялся с работой по изгнанию меланхолии, чем его пахший травами собрат. Новый мир по-паучьи сплетал серые сети и окутывал ими всех, имевших неосторожность в них угодить. Мистер Голд медленно потягивал кофе и смотрел, как над лампочкой кружится пыль. Когда-то давно…. Когда-то давно у него была другая жизнь. Достаточно было щелчка пальцев, чтобы всё встало на свои места, чтобы сила заструилась по венам, а солнце прогнало даже самые серые тучи, либо же наоборот, все зависело от настроения и намерений владыки того мира. В шкатулке в дальней комнате огромного замка лежал кинжал, отражающий лунный луч, витиеватая вязь наводила ужас, как на безграмотных крестьян, так и на именитую знать. Кинжал мог все, а его хозяин равнодушно вертел колесо прялки и прислушивался к веселой песне служанки. В те времена в его замке было светло и чисто. На столе в каминной зале всегда стояли свежие цветы, которые совсем не капризная принцесса всегда срезала в саду, а потом расстроено прятала исколотые шипами пальцы. Хозяин замка, прозванный людьми Темным, высокомерно вздергивал подбородок и уходил прясть. Что такое кровь? — пара пустяков. Он бы исцелил принцессу одним лишь щелчком пальцев, если бы она попросила, но она молчала. А Темный не привык предлагать свою помощь. — Чем же вы живете? — спросила принцесса, по обыкновению просочившись в его тайное святилище. Темный вздрогнул и порвал золотую нить. — Чтоб тебя! — Не поминаете злых духов? — усмехнулась принцесса, вытирая пыль с прялки. — Было бы глупо ругаться самим собой, не находишь? — насмешливо выплюнул маг. — Резонно. Научите меня прясть? Темный порвал вторую нить и решил, что гиблое это дело — разговаривать с особами королевской крови. Принцесса задумчиво водила тряпкой по стертому временем ободу прялки, бесцеремонно отпихнув в сторону мага. Маг встал у окна и всмотрелся вдаль. — И не скучно вам в этом замке за столько веков? — А тебе было скучно в темнице, в которую я тебя заточил? — Нет, я знала, что рано или поздно оттуда выйду! — вскинула подбородок принцесса. — Какая самоуверенность, — хихикнул Маг и наколдовал приличный слой пыли. — Ах, так! — вспылила принцесса. — Как? — ничего не понимающим тоном ответил Темный, — И чего тебе дома не сиделось? Вышла бы замуж за своего Гастона, стала бы королевой, как там тебя? Королевой Белль! — Вам ли спрашивать, господин Темный? Я шла с вами, чтобы остановить войну с ограми, чтобы спасти свое королевство! — То-то я и смотрю, что ты ни разу за всё время даже на рынок у меня не отпросилась. Готовить, вроде умеешь, за розами в саду ухаживаешь, крестьяне должны души в тебе ни чаять. Белль пожала плечами и не ответила. — Ну, что же ты молчишь? Кошка язык съела? Где ж твое королевство? — Мой отец мог бы хотя бы попытаться предложить вам что-то другое в обмен на сделку, но он выбрал меня, следовательно — не нужна им такая королева…. — Ой, только не расплачься сейчас, — съехидничал Темный, насылая новый слой пыли. Белль елозила тряпкой по старинным предметам и, казалось, совсем не замечала его манипуляций. — Мне не было скучно в темнице, — внезапно произнесла принцесса. Маг скрестил руки на груди и встал вполоборота. — И что же ты делала? Считала солому в тюфяке? — Нет. Почему же? Я наблюдала за звездами. Когда я была маленькой, когда маму убили огры, а отец стал слишком занят делами государства, я уходила в самую высокую башню и смотрела, как сквозь зарешеченное окно светит Сириус. Я выдумывала сказки о созвездиях и мечтала, что однажды прекрасный принц заберет меня отсюда в свое королевство. — А пришел Темный маг. — Может быть, но он гораздо лучше, чем тот, кого превратили в розу. — Но ты продолжаешь за ним ухаживать. — А вы продолжаете прясть. У каждого есть нечто из прошлого, в чем он чувствует себя виноватым. — Ты слишком умная для принцессы, — раздраженно бросил маг, — Уходи, мне нужно работать! — Придумывать очередной план по убиению младенцев? — Хочешь снова наблюдать за звездами сквозь решетку темницы? — А вы продолжаете пить чай из надколотой чашки, — улыбнулась принцесса, а Темному магу осталось лишь раздраженно фыркнуть. Когда-то в его замок еще заглядывало солнце. Голд отставляет в сторону пустую чашку из-под кофе и жалеет, что в этом мире щелчок пальцев не может наполнить ее вновь. Стрелки часов переваливают за полночь, и Голд понимает, что наступает то самое время, которого он так боится. Каждый год заколдованного мира приносит одно и то же — страх и липкую безысходность. Каждый год все так же идет дождь, а за окном медленно опадают листья. И вроде бы каждый день похож на предыдущий, но Голд знает. Он проклят своей памятью, обречен проживать свой кошмар раз за разом, и щелчку пальцев больше не разорвать зыбкий ход времени. Голд досадливо морщится, когда нога подкашивается, и едва не падает. Трость с грохотом летит на пол, а пальцы хватают воздух. На погоду ноет нога, на реальность этого мира болит сердце. Сегодня ночь смерти Белль. Часы бьют один раз, и время разлетается на осколки. Тогда тоже шел дождь, и он стоял у ржавой решетки и смотрел, как капли бьют по листьям. Август подходил к концу, совсем скоро осень отвоюет последние лучи солнца у лета, и на мир привычно и всегда внезапно рухнет тьма. Звезды больше не будут светить сквозь темницу, а если и будут, то на них некому будет смотреть. Темному хочется разнести в клочья весь мир, и он даже знает, что способен на это, но есть одна сила, которой он не может противостоять, сила эта — смерть. Он стоит у решетки, упрямо скрестив на груди руки, а в памяти звоном колоколов звучат ее слова: «Все, что тебе останется — это чашка с отбитым краем». И кому теперь нужна вся подвластная ему тьма, если в его сердце угас последний лучик света? Если бы Темный только знал, что Белль не вернется, сумел бы он ее отпустить? Маг до утра простоял у зарешеченного окна, а после вышел в сад и подставил лицо под дождь. Впервые ему не нужна была магия, чтобы вызвать непогоду. Потом судачили, что несколько деревень затопило, что град побил урожай, как всегда винили Темного, но выступить в открытую побоялись. Монстр осмелился полюбить. В пустом замке громом прогремело эхо слов бывшей жены: «Ты — трус, Румпельштильцхен! Ты — чудовище!». И одна лишь Белль видела в нем человека. Темный в бешенстве метался по комнатам замка, сметая все на своем пути, и вот уже он в каминной зале, и на столе стоит красная роза. Он будет заботиться о ней. Он…. Расколдует Гастона и отпустит его на все четыре стороны, и пусть войска ее отца штурмом берут замок. Он отомстит. Однако месть не принесла почерневшему сердцу покоя, как ни одна из заключенных сделок не излечила от одиночества. Голд ругается сквозь зубы и, грохоча тростью об пол, идет делать себе кофе. Завтра вдова Лукас сочувствующе произнесет — Соболезную вашей потере, мистер Голд. А он пробормочет что-то вежливое и пообещает не поднимать арендную плату. — Может, зайдете вечером на ромашковый чай? — Чай остался в прошлом, миссис Лукас. И Голд медленно пойдет прочь из уютной таверны, где собрался весь свет и все тепло городка. Он сядет в машину и оставит окно открытым, чтобы влажный осенний ветер унес все плохие мысли, но в мире реальности не принято верить в приметы. Автомобиль медленно повезет его сквозь лес, мимо грани города, где кажется, оступись хоть на миг, и все закончится, но нет. Голд остановится на другом конце города, где притаилось скрытое ото всех кладбище. Так странно видеть его в месте, где жизнь застыла, словно потерявшись в тумане. Он выйдет из машины и уверенно пойдет по тропинке, известной ему одному. Трава будет мяться под его ужасно дорогими туфлями, полы драпового пальто будут касаться мокрых листьев, и Голд почему-то пожалеет, что не курит. Дорога выведет его к склепу из белого мрамора. Он с трудом распахнет тяжелую дверь, порежется о ржавое кольцо, отметит, что пора бы его заменить, и войдет внутрь. Внутри будет сухо и чисто, как всегда было в его замке. Внутри будет стоять неизменный букет красных роз, а в небольшое окно всегда будут заглядывать звезды. Как она любила…. Голд проведет ладонью по гладкой плите и задержит пальцы на буквах. «Изабелла Голд. Возлюбленная жена». Голд прижмется лбом к плите и закроет глаза. Он знает, что всё это выходки проклятья, и Белль здесь и быть не могло, но в глубине почерневшего сердца ему отчаянно хочется верить, что в этом мире у них бы мог быть шанс. Голд опустит на пол белую розу и уйдет, чтобы обязательно вернуться в один и дождливых дней. Всё это будет завтра, а пока же Голд пьет кофе и слушает дождь. И на погоду вновь болит нога, а в руках у него все та же насмешка времени — чашка с отколотым краем.***
Детектив Руисерт Голд все так же сидит у окна и медленно потягивает кофе — единственное благо, что еще осталось ему в этом липком, как паутина, мирке. Он слушает дождь и старается не думать, что еще один год прошел впустую, что ему нечего больше ждать, и что столь старательно выплетаемая им вязь проклятья вновь привела в тупик. Голд чувствует себя узником собственноручно выстроенной темницы. Он не хотел никого проклинать, если бы мальчишка не увязался за ним, а следом не притащилась движимая материнским инстинктом Реджина, возможно, ему удалось бы попасть на ту сторону. В мир, где у него и Белль был бы шанс прожить всё заново, без магии, без ссор и хитросплетений, в которые они сами же и угодили. Но нет, судьба редко была благосклонна к Темному, да и он эту самую судьбу презирал. Оставалось сидеть в ночи, разгребать одни и те же дела застрявшего в «дне сурка» участка, обещать, что он выиграет очередную авантюру и надеяться на чудо. А в окно так ярко светит Сириус, что больно глазам. Голд задумчиво переводит взгляд на созвездие и улыбается: ну конечно, уж кто-то, а этот упрямый выскочка проигрывать не умеет, и уж точно вырвет у судьбы свой шанс, даже если ради этого придется схватить за горло саму судьбу! Если он пришел с той стороны, то, возможно, ему удастся провести их всех обратно, хотя бы добраться до Сторибрука и разыскать там проклятое Зеркало! А там… будет видно. Комнатушка на миг озарилась ярким светом, и на столе, прямо на куче бумаг, материализовался феникс, задумчиво осмотрел застывшего от изумления Голда и заговорил: «Румпель, завтра в баре, в десять утра. Ждем. Реджина». Голд моргнул, проводил взглядом растаявшую птицу, пробормотал себе под нос: «Хвастливые выскочки», и щелкнув пальцами, растянулся в улыбке — над чашкой кофе задрожал поднимающийся пар, а это значило, что высокомерный зануда Блэк не просто так носил свое имя — у этих двоих получилось снять проклятье!
