Особенности отношений с инопланетными сущностями

Дедлайн горел синим пламенем. За полгода сомнительного дауншифтинга Эдди как-то совсем отвык от существования в жестоком мире временных рамок, но нынешняя редактор плевать на это хотела и уже прислала несколько подгоняющих е-мейлов. Первый, кстати, пришел в чертовых семь утра — в такое время вставало только солнышко и офисные клерки, а Эдди, конечно, спал, завернувшись с головой в одеяло, и видел сладкие кровавые сны (спасибо ясно кому). Встал он в нормальное человеческое «ближе к двенадцати», нашарил телефон под диваном, дважды уронил его на лицо, прежде чем, сощурившись от яркости, увидеть пресловутые уведомления о письмах. Прочитал их по диагонали (от самого уважительного к наиболее угрожающему), затем тапнул по экрану, скрывая, и вздохнул в два приема, как сердечник. — М? — спросили внутри. Веном подкожно зашевелился, задвигался, как потревоженное осиное гнездо. — Работа. Редакторша написала, что крайний и крайний-крайний срок сдачи статьи вышел, поэтому мне, уважаемому мистеру Броку, лучше скинуть все материалы сегодня, иначе погонят уважаемого мистера Брока из издательства ссаными тряпками. Эдди сел, отшвырнул одеяло вниз, к ногам. Веном чернильным сгустком вытек из ладони, той, что держала телефон, перехватил и сунул его под диван обратно. — Давай ее убьем, — предложил. — Она плохая, теперь ты расстроен. Мы расстроены. Ты говорил, плохих можно. Он перетек по руке выше, коснулся эддиевых волос на затылке, коротких и топорщащихся со сна, как шерсть, погладил успокаивающе, скользнул по спирали ушной раковины, но внутрь не вернулся. Обогнул ухо, сунулся к виску, замер там, где под тонкой кожей монотонно бежала текущая по артерии кровь. Эдди посидел с минутку, чувствуя как бьется пульс прямо в инопланетное щупальце, прижавшееся к голове, лениво обдумал, на что больше похоже происходящее: ксенофилию или селфцест. — Забей, — сказал Веном, двинулся дальше, зарываясь в волосы. Судя по всему, задачей-максимум он поставил перетрогать всего Брока с самого утра. — Тебе же нравится. Крыть было нечем, да и не хотелось в общем-то. Самоуважение и реноме журналиста-правдоруба мешали врать фактически самому себе. Поэтому Эдди кивнул, сунул ноги в тапки и подтвердил: — Нравится. И добавил тут же: — Редакторшу убивать не будем, она мне платит. Твой шоколад, между прочим, денег стоит, так что надо реально сегодня доредачить статью и ей отправить. — Наш, — вкрадчиво прошелестело в сознании, срезонировало по телу низковольтным разрядом, — наш шоколад. Веном был прав, конечно. В этой новой жизни категории своего и чужого, инородного и близкого превратились в рудимент, что-то замшело-забытое, архаично-доисторическое. Исчезли рубежи, перешлись Рубиконы, затерлись демаркационные линии. Без конца, без начала, они существовали как антропоморфный уроборос, и, подавляя чудовищный зевок на пути в ванную, Эдди подумал, что все на свете было теперь их (наше). - Брок соскреб вчерашнее пятнышко кетчупа с домашней футболки, открыл крышку ноута и подождал, пока подгрузится файл. Шлифовать статьи ему не особо нравилось — будто самому себе крылья обрезать, как бы претенциозно это ни звучало. Посыл и смысл оставался, хлесткие фразы и точные сравнения — тоже, но все равно первоначальный поток сознания, местами сумбурный и экспрессивный, до приведения его в упорядоченный читабельный вид оставался Эдди как-то ближе. Впрочем, на рефлексию времени не было. Пока он раскачивался: умывался, брился (точнее, его брили), чекал новости по телику, хлопал дверцами кухонных шкафов в поисках кофе, неожиданно наступил полдень и вдогонку к тем трем пришло еще одно письмо. Эдди ответил на него устно и нецензурно. Веном тут же поинтересовался, когда это Эдди трахал мать редакторши и всей «четыреждыблядской конторки, которая не дает ему никакой свободы». В следующие полчаса каждый из них двоих узнал кое-что новое: один — об эвфемизмах, другой — о ревности, в итоге за статью Брок сел намного, намного позже запланированного. Налил себе кофе в чистую кружку, подсунул под бедро правую ступню, и, дождавшись открытия документа, принялся за генеральную уборку в тексте. Веном не отсвечивал, затаился внутри, но его присутствие было привычным и без вербальных напоминаний, правильно ощутимым и плотным. Естественным. Будто перманентным, всегда бывшим, всегда будущим. - В относительной тишине посидели недолго. Пришлось включать верхний свет: за окном посерело, тучи набрякли и раздулись, слиплись в один морщинистый грозовой ком. Дождь никак не мог решить, стоит ли вообще литься, но потом определился и разошелся. Капли звучно забили по железному карнизу, как молоточки по ксилофону. Эдди выхлебал уже весь кофе и разделался с половиной статьи, когда вокруг горловины футболки обвилось темное, топкое кольцо. — Долго еще? — бросил Веном, укладывая в этот раз странно тонкие, похожие на веточки, отростки на чужое (свое по сути) плечо. Эдди не сразу привык к его удивительной, чрезмерной почти тактильности, рефлекторно дергался поначалу, а потом как-то попустился и начал получать удовольствие от поглаживаний, касаний. Сидел вот и, не отвлекаясь от статьи, чувствовал, как по плечу, очерчивая татуировку, превращая ее в объемный рисунок, сбегает тень. Приятно. — Ну так, — сказал он, решительным жестом убирая предложение из текста и тут же возвращая на место, — работы еще на часик, может. Веном ответил неопределенным звуком, который мог с одинаковой долей вероятности означать и «сколько можно заниматься своими человеческими делами» и «хочу есть», Брок не понял, что именно, но щупальца-прутики раскрутились в обратную сторону, стали туже и толще, метнулись за спину. Воздух разбавился запахом свежего льда, в затылок потянуло прохладой: холодильник открылся. Значит, все-таки, второе. Ну и правильно, единственный голод, который они тут удовлетворяли, был тактильным, ощущенческим, две кружки кофе в счет не шли. Звякнула посуда. Эдди перекроил еще один абзац, подумал, добавил пару слов в середину. Поводил пальцем по тачпаду, гоняя текст по странице туда-сюда, убедился, что нормально, и перешел к правке следующей части. За спиной что-то зашелестело, стукнуло, съехало, поймалось — почти уютное звукосплетение, но под футболку продолжало паскудно поддувать и это все портило. — Закрой холодильник, — попросил Брок, — пожалуйста. Продукты разморозятся, да и холодно что-то. Щупальце шлепнуло по дверце, та хлопнула и защелкнулась. Сквозняк прекратился, сразу стало теплее, комфортнее, Эдди подложил под щеку кулак и теперь на собственный текст смотрел под углом. — Так лучше, ага. Фраза съелась раскатом грома. Видимо, у осадков тоже был какой-то свой дедлайн, потому дождь совсем ошалел и припадочно забился в окно, наверстывая упущенные солнечные дни. С автострады донеслось протяжное недовольное гудение: снизившаяся видимость наплодила по городу пробки и теперь водители пытались безуспешно воззвать к автомобильному богу. — Обращайся, неженка, — пробормотали в ответ. Веном, конечно, услышал и так, двадцать пять на восемь настроенный на чужую волну. Шум от столешницы переместился правее, к микроволновке. Она тоже издала целую симфонию: открылась, брякнула, закрылась, позвенела настраиваемым таймером, потом зашумела. Эдди совсем как-то съехал со стула вниз, вытянул ноги, перелег на запястье. Пасмурный день буквально убивал остатки его работоспособности. Под чем он вообще был, когда решил написать что-то настолько длинное? Казалось, что редачить приходилось не статью в журнал, а гребаного «Моби Дика», потому что текст все никак не кончался, строчки шли за строчками. Брок нашел опечатку, тыкнул в нее, исправил. Посмотрел на угол крышки ноута, позволил мыслям нерационально рассеяться. Подумал, что потом надо будет ответить Энн (она что-то скинула вчера вечером в мессенджер), доползти, наконец, до прачечной (никаких больше мерзких кетчуповых пятен), сходить в магазин (продукты переводились со сверхзвуковой скоростью). Главное, чтобы дождь до вечера кончился. И статья вместе с ним. — Жрать подано, — толкнули в руку. Эдди вернулся в реальность, сфокусировал взгляд, перевел его влево. Над столом, поддерживаемая колыхающимся отростком, болталась тарелка с сэндвичами. От горячего сыра шел пар, розовая мякоть грудинки покоилась под хлебным прессом. Веном нетерпеливо покачал посудой, явно намекая, что в официанты не нанимался, поэтому Эдди поспешил цапнуть бутерброд. — Спасибо, — сказал он. Тарелка опустилась, придвинулась к ноуту, затем щупальце привычно легло на плечи, прильнуло, закрыло собой. Трансформировалось, растеклось и осталось. Гром сотряс дом, город, весь мир. Молния мигнула за тканью штор, ливень заклокотал сильнее и глуше. Эдди подобрался на стуле, откусил сэндвич с края, где вот-вот должен был капнуть сыр. Еще одного пятна на футболке он бы не пережил точно. Экран погас, скринсейвер, как черная дыра, поглотил сочленения букв. В темном прямоугольнике Брок видел свое лицо: взлохмаченные волосы, двигающийся подбородок, расслабленный взгляд. Дедлайн все еще горел синем пламенем, но Эдди сидел, жевал приготовленный инопланетной сущностью поздний завтрак и чувствовал, что он совершенно доволен. Нет, что они, они совершенно довольны.