Эпоха перемен

Маше резко захотелось закурить. Горько и сильно. Она залпом допила содержимое своей чашки. Девочки смущенно загудели. Видно было, что хочется, но не можется - остро, неправильно, щекотно, - и вообще они не такие тут все, а трамвая ждут. Праведницы-девственницы, будто не рассказывали только что, кто чем дрочит. В такие моменты совершенно была необходима Кирина наглость. А девушка тем временем уже сползала на пол, сплетая ноги по-турецки и выкладывая бутылку и телефон с фонариком в центр, в пустое пространство меж доской и партами: - Да что вы в самом деле как первоклашки! Никто никому ничего - все между нами! Ну чего вы... Первой к ней опустилась почему-то Оленька. Маша рядом. А там и Ленка, и Таня, и одна за одной под общим порывом... Волкова ощутила тяжесть пьяного виска - Оля накренилась, наклонилась ближе к ней и ткнулась в плечо. Бессознательно, глупо, очень доверчиво. Кажется, сидеть прямо и вообще осознавать происходящее ей уже было непросто. Маша не сдержала усмешки и осторожно, покровительственно придержала ее за талию. Совсем зеленая, пить не умеет. - Душно... - с виноватым смешком выдохнула Кораблева. Откуда-то из окружающего мрака очень укоряюще смотрел портрет Ломоносова. Он не для того так работал над развитием образования в России. Кира деловито начала разъяснять правила: - Сами знаете. Скидываемся, кто крутит первый, а дальше на кого укажет. Давайте, первое - ножницы. "Цу-е-фа" общим шепотом прозвучало хрипло. Маша выкинула бумагу Ленке, потом ножницы Оле, потом еще кому-то что-то... Бутылочка запрыгала, закрутилась. Игра пошла. Это было нечто первородное, чувственное, истинно женское. Робкая попытка осознать себя и свое тело, попытка ощутить причастность к этому загадочному, нежному племени. Не только ты сама знаешь, как тебе лучше и приятнее, сестры тоже тебя поймут. Они тоже любят так. Поначалу робкая Света Сметанина даже не решилась целоваться в губы - чмокнула Киру в щеку, на что та только разочарованно фыркнула: - Детский сад, трусы на лямках! Сюда иди!.. Цепкие пальцы скользнули по шее оторопевшей Светы, притягивая ее мощно и властно, пока та не успела сообразить. Поцелуй получился глубокий, не самый умелый, но уверенный, что зовется "в десны". Спортсменки ахнули. Маша одобрительно присвистнула - ей было даже как-то завидно. Приятно целоваться, если хорошо. - Ну ты даешь, мать!.. Тяжелело в паху, становилось горячее. Близость гибкой и теплой Оли, оскал белозубой Киры - а к ее ярко-рыжему так шла зеленая кофта. И плечи острые, напоказ резные ключицы. Только груди, жалко, по нулям. Как хотелось попробовать эту Киру на вкус. Рычащее и резкое, яркое и бескомпромиссное... Но первой Маше попалась Таня. Своя, из команды. Сколько раз Волкова видела, как она раздевается: снимает лифчик, майку, шорты... Тело ладное и подкаченное. Вот как не было огонька тогда, так не возникло и сейчас. Да и целовалась Танька без охоты - у нее все же парень был. А когда человек чужой, тебе не принадлежит... Волей-неволей ощущаешь это. Взгляд у него другой, повадки: он не ищет близости и не хочет ее. Даже стало немного жаль, что ради этого поцелуя пришлось ровно усадить Олю, отстранив ее от своего плеча, убрав ладонь с изгиба ее тела. Алкоголь стирал границы. Девочкам хотелось познать собственное новое, взрослеющее "я". Тихо, словно нечто крамольное, словно не нужен от природы взрослым секс, не нужна сердцу любовь... Им приходилось сдерживаться, чтобы не уложить ладони друг другу на горячие бедра, не нырнуть в джинсы или под юбку... Об этом не рассказывают внукам. Об этом вообще предпочитают лишний раз себе не напоминать, не воскрешать в памяти стыдное, перечеркивать жирной линией маркера, отводить глаза... Отводить глаза от правды и от тех, кто ее с тобой разделяет... Оленьке жребий выпал целоваться с Кирой. Кораблева не очень ровно подползла к центру круга и села, широко раздвинув коленки. Даже слишком. Возникло ощущение кукольности, неестественности. Маше невольно подумалось, не больно ли ей так?.. Интересно, как она выглядела бы в таком же положении, только голая?.. Кира и Оля не монтировались от слова "никак". Кира целовалась порывисто и жадно, стремясь укусить, забрать больше, проникнуть глубже, вылизать жарче. А Оле, кажется, хотелось медленно, осознавая поцелуй за поцелуем, чувствуя каждое прикосновение, не накидываясь, а получая долгое-долгое нежное удовольствие. Отстранялись они недовольные. От происходящего пьяной Маше хотелось уже не просто секса. Секс для Волковой уже не был таинством и сюрпризом. Хотелось трахаться. Хоть и звенело что-то где-то на самом краю сознания, - правильно ли я поступаю? - вывод напрашивался очень легкий. Совершенно точно не против будет здесь только одна. Волкова подумала, прислушалась к себе еще, но никакого фактора, ограничивающего ее логически, не нашла. Наоборот, только таяло терпение, только беспокойней становилось ощущение под тканью джинсов. - Я в туалет хочу. Кир, сходишь со мной? Никто даже не заподозрил подвоха. Ходить туда парочками или даже стайками - непреложный, загадочный женский закон. Воздух в рекреации оказался неожиданно холодным. Вряд ли там, в классе девочки продолжают игру без них. Маша потянула на себя тяжеленную дверь, пружиной которой только орехи колоть и виски пробивать. Кира прислонилась было к стенке, чтобы отдышаться и Волкову подождать... Но ей не дали. И две фигуры оказались в тесном, прокуренном, темном закуточке с раковинами между двумя дверями. Не было никакой любви. Была жажда, которую стремишься утолить как можно быстрее, нахлебаться, пока не начнет драть горло... Длинные Машины пальцы зашарили под трикотажной тканью кофты Киры, сжимая ее за талию, нагло лапая и изучая. Губы впились в губы, язык сплелся с языком. У них не было ни терпения, ни желания сдерживать голоса. И почему казалось, что Кира вообще не удивлена? Она словно бы брала свое, охренев разве что от привалившего вдруг счастья. Но думать Маша перестала еще в классе. Она заграбастала девушку к себе ближе, шепча в прерванный поцелуй: - Войди. Я хочу, чтобы ты вошла... Ни прелюдии, ни долгой ласки. Только первобытный голод. Нужно лишь расстегнуть пуговицу, заставляя джинсы скользнуть до колен, нужно приложить ладонь к теплому лобку и нашарить пальцами маленькую бусинку - и уже мокро, уже подрагивают коленки, уже хочется раздвигать ноги под ее средний и указательный. Маша сдавленно, высоко застонала, стискивая пальцы Киры внутри себя. Поза страшно неудобная, но наплевать - лишь бы было. Только интереснее танцевать на грани боли. Первое движение. Еще. За ним еще. Кира двигала сначала одними только пальцами, сгибая их и разгибая, потом запястьем, жарко тыкалась в ключицу приоткрытым ртом. Маша втерлась затылком в стену, подстраиваясь к толчкам бедрами. - Да... Да... Так... Неужели их нельзя было услышать снаружи? Они не ставили целью скрыться, они вообще забыли, что это надо делать. А она... Она либо всерьез решила испортить близость... Либо ей просто нужно было поверить своим глазам. Оля появилась резко и явно - залила их светом, просверлила взглядом и стояла, оцепенелая. Она добилась своего, но как на это реагировать пока не понимала. Ошеломленная Кира дернулась в сторону, неудачно выгибая запястье, забывая, что только что оказалась глубже... Маша вскрикнула и тут же перешла на низкое шипение, трезвея от боли: - Блять! ...сколько Кораблева стояла за дверью? Минуту? Две? Стояла ли? Пошла за ними или просто захотела в туалет, как обычная девчонка? У Маши не было стыда, была зудящяя подловленность на запретном, было непонимание, злоба и удивление - откуда она здесь? Отмотайте назад, не хочу, чтобы она видела это!.. Мысли налетали друг на друга, бились, мысли не могли протолкнуться... Первой ожила Кира: - Хера приперлась?! - За надом, - не задумываясь выпалила Оля и исчезла звуком шагов, оставляя их в узкой темноте, в грохоте захлопнувшейся двери и гуле резко сократившейся пружины. Расколотыми, как орехи. Простреленными, как сердца.