Тень прошлого

— Ричард! Мистер Окделл! Распишитесь, пожалуйста! Привычно улыбаюсь, не глядя на протянутую мне бумагу, беру ручку из замерзших пальцев фанатки. Девчонка с дрожащими губами едва не плачет от счастья… Как и сотни, тысячи ей подобных, готовых продать душу за автограф, взгляд, дежурную улыбку великолепного Ричарда Окделла. — Как тебя зовут? — спрашиваю, хотя мне совершенно неинтересен ответ, досадливо думая, что девушка с покрасневшим носом и выкрашенными в розовый цвет волосами караулила меня от самой студии, устроив засаду у черного входа в надежде на удачу. — Эллис, — выдыхает она, и стискивающие картонку с моим фото руки мелко дрожат. — Удачи тебе, Эллис, — я широким росчерком ставлю подпись, а потом позволяю ей повиснуть у меня на шее, сделав совместное селфи. Все как всегда. Четко следую указанию Нортона Периша — моего агента, который считает, что любезность с фанатами — прямой путь к дикому обожанию. Возможно, он прав. Позволяю невзрачной малышке Эллис насладиться секундами пребывания в лучах моей славы, а потом просто ухожу, не оборачиваясь. Я — мистер Ричард Окделл, в прошлом герцог земли со странным названием Талиг, Повелитель Скал в далекой и недоступной мне ныне Кэртиане, теперь — британский актер со статусом мировой звезды и толпой фанатов. Вот как оно случается в жизни… Оставив счастливую Эллис где-то позади, натягиваю на голову капюшон толстовки и растворяюсь в серости Лондонского утра. Лондон… Город с многовековой историей. Его старые кварталы так же, как историческое ядро Парижа или Рима, отдаленно напоминают мне кэртианскую Олларию, тот мир, в котором я родился, вырос и умер… Иду по набережной, немного ссутулившись и ежась от речной свежести. Темза, ленивая, серая и неспешная, удивительно похожа на Данар. Подошвы ботинок мягко ступают по булыжникам. Тут так просто вообразить стук лошадиных копыт, грохот деревянных повозок, крик уличных торговок. Я бы мог сделать это без труда. Вот только… Так уж вышло, что я почти не вспоминаю свою жизнь до смерти, к чему? То, что происходило со мной в родном мире, теперь напоминает почти рассеявшийся туман над утренней Темзой. Это похоже на полузабытый, сказочный и немного жутковатый сон. Время лечит… Новая жизнь, захлестнувшая меня и полностью поглотившая, почти не оставляет времени на сопливую ностальгию и тоску по родине. Да, признаться, тосковать мне там не по чему — фамильный замок ушел под землю, унося с собой в Лабиринт матушку и сестер, герб после моей смерти скорее всего разбили, всё то, во что я верил и что любил, оказалось обманкой и обернулось разочарованием. Не о чем там помнить. И лишь одна фигура до сих пор приходит ко мне во снах, будоражит почти уснувшую память, с укором глядит синими, похожими на сапфиры, глазами. Эр Рокэ… Единственный человек, воспоминания о котором трогают душу и до сих пор вызывают стыд. А потому — не вспоминаю. Честь и Благородство — прерогативы иного, оставшегося где-то далеко в прошлом мира, здесь я живу по другим принципам и неплохо, надо сказать, живу. А стало быть, могу позволить себе забыть даже Алву, и всё, что с ним было прежде связано. И это получается, почти … Получилось бы, если б иногда я не упивался до лиловых тварей, или как здесь говорят — до белых чертей, и не позволял прошлому всплывать на поверхность, мучая. Такое со мной случается… Однажды, очнувшись после подобного припадка, я обнаружил себя в элитном лондонском борделе в сонных объятиях красавца-испанца Энрике, которого, по его же словам, я нещадно драл всю ночь, несмотря на полное упитие. Блестящие антрацитовые волосы, ниспадающие на плечи, изящные, как у пианиста, руки с ухоженными красивыми пальцами и испанский шепот, так похожий на кэналлийский. Это все, что я в состоянии был вспомнить, немного очухавшись. Сказать, что произошедшее было для меня шоком — значит, просто промолчать. Подсознание выкидывает с нами странные штуки. И уже оставив Энрике, который на трезвую голову был так же мало похож на монсеньора, как стекло на алмаз, я поразмыслил немного и просто принял факт своего латентного влечения к Первому маршалу, которое спустя годы, в далеком от Кэртианы мире, вот так дало о себе знать. Принял и забыл, не имея больше привычки долго корить себя за проступки, тем более… Здесь и сейчас подобное не считалось отклонением от нормы. В Британии совершенно свободно заключались однополые браки, и никто не стал бы осуждать свободного от отношений мужчину в гайифском перепихе. И если бы Энрике не имел бы отдаленного сходства с тенью из моего прошлого, я бы, скорее всего, не придал бы этому эпизоду никакого значения. От прежнего Ричарда Окделла во мне осталось только имя. Давно не мальчик, мечтавший о возвышенной любви и готовый умереть за мифическое понятие Чести. С того момента, как я, получив пулю, покинул родной мир и очнулся в хмурых предгорьях Грампианских гор, прошло уже более пятнадцати лет. Смириться со случившимся мне помогло то, что в родном мире не осталось ничего, ради чего стоило бы туда возвращаться. Но это позже, а поначалу герцогу Окделлу было странно и страшно. Я пока еще был тем мальчишкой, с истерзанной, сломанной психикой, выкинутый в совершенно чужой, не похожий на Кэртиану мир. Не угодить в лечебницу для душевнобольных мне посчастливилось только потому, что выбросило меня не в центре какого-нибудь мегаполиса, посреди снующих туда-сюда автомобилей, а довольно далеко от цивилизации. Кроме того, несмотря ни на что, мне хватило ума не распускать язык и не выказывать открыто охвативший меня страх. Я наткнулся на шотландских крестьян. Милые, доверчивые люди, живущие вдалеке от города. Язык их мало чем отличался от надорского диалекта, и проблем с общением у нас не возникло. А мой внешний вид позволил им сделать вывод, что я отбился от группы киношников, снимающих неподалеку исторический боевик. Так я попал на съемочную площадку, ни твари не понимая из того, что происходит вокруг меня, но молодость позволила быть гибким, а смерть, вероятно, прибавила мне ума. Меня заметили со словами, что юноша-статист имеет замечательно подходящий для фильма типаж. А кроме того, по словам режиссёра, Создатель не обделил меня актерским дарованием. И, разумеется, сокрушаться о том, что герцогу Надора пришлось лицедействовать, я не стал. Играть человека Эпохи Возрождения оказалось несложно, вся моя жизнь прошла в похожем времени, выражаясь фигурально, я пришелся ко двору. Потом был другой фильм, за ним следующий. Звезда Ричарда Окделла взошла не сразу, но спустя несколько лет меня из Эдинбурга, где удалось осесть, пригласили в Лондон — ВВС вовсю снимало сериалы про своих бесчисленных монархов. Спустя какое-то время я с удивлением вглядывался в собственное лицо, улыбчиво глядевшее с плакатов, газетных полос, глянцевых журналов. Ричард Окделл, повзрослевший и сделавшийся копией Эгмонта, стал медийной и популярной фигурой. Я к тому времени придумал себе прошлое, обзавелся репутацией везучего сукиного сына, эдакого гламурного ублюдка, и этой репутации мог бы позавидовать эр Рокэ. Я был вполне собой доволен, завел агента и послушно следовал его указаниям. Полнометражный снятый совместно с Парамаунт Пикчерз фильм о Ричарде Львиное Сердце стал для меня пропуском в Голливуд. Чужой, технически продвинутый и полный неведомых в тихой и отсталой Кэртиане вещей мир принял исторгнутого из нее герцога и Повелителя Скал с распростертыми объятьями, обласкал и возвысил. Я не скучал по Олларии, не вспоминал стылый, почти развалившийся Надор. Даже в бытность мою в Шотландии сердце мое не томилось тоскою, когда приходилось сниматься в замках, очень похожих на родной. Отчего так? Я думал об этом, вглядываясь в почти надорские пейзажи, и пришел к выводу, что такой, каким был прежде, я действительно умер тогда, в Надоре, упав, истекая кровью на холодные камни. Но надломилось и сломалось во мне что-то важное в тот момент, когда я услышал разговор Катарины и Штанцлера, когда ярость и обида заставили меня потерять человеческий облик, когда ее кровь обожгла мне пальцы. Возможно, в тот миг во мне умерла еще одна способность — любить… Как символично — Повелитель Скал с каменным сердцем. Сколько их было теперь, готовых упасть к моим ногам взрослых дур и молодых дурочек, влюбленных в картонного идола с красивой улыбкой? Таких, как осчастливленная пару минут назад англичанка Эллис? И все это море обожания, излучаемое женщинами в мой адрес, не трогало совершенно. Мало того, я со временем пришел к выводу, что предпочитаю мужчин — для секса, конечно. Были у меня и любовницы: по совету агента, я завел себе подругу для официальных выходов, да не одну, меняя самых красивых женщин Британии раз в полгода, но никому из них не удалось коснуться души, тронуть сердце, которое, как мне начало казаться, остановилось и умерло насовсем от пули одного из солдат Карваля. Я больше не испытывал того теплевшего под ребрами ощущения, заставлявшего весь мир озаряться солнцем. Лишь убогие отголоски какого-либо чувства рождались во мне, когда я в стельку пьяным тащился в бордель, туда, где услужливо улыбался и низко прогибался под моим напором Энрике. Прогибать его и трахать до сбившегося дыхания мне доставляло особое удовольствие. Любоваться на длинные темные волосы, рассыпавшиеся по загорелым плечам, пьяно воображая на месте испанца совершенно другого человека, который никогда не позволил бы подобного отношения, который в последний раз глядел на меня с таким брезгливым презрением, что вычеркнуть этот взгляд из памяти мне не удалось даже спустя годы… Я навещал Энрике нечасто и никогда — трезвым. В любое другое время я мог позволить себе любого, если бы захотел. Но в том-то и фокус, что хотелось все меньше и меньше. Мистер Окделл, не дадите автограф? Ричард, вы пользуетесь таким бешеным успехом… Господин Окделл, поделитесь своими планами на будущее. Вы же не измените Британии с Голливудом? Глаза в пол, капюшон скрывает лицо, так что его почти не видно. Теряюсь в спешащей толпе и знаю, что так могу слоняться по городу, имея шанс остаться неузнанным. Ричард Окделл — лощеный пижон, завсегдатай модных вечеринок и светских приемов — всегда одет с иголочки, модно и со вкусом. Шикарные авто, дорогие рестораны, лучший вид из окна городской квартиры-студии — все это чудесно, но… Иногда бывает настроение утопиться в красном вине, чем-то похожем на «Черную кровь», а после ввалиться в бордель, где я уже давно имею статус особого гостя, и нетвердо переставляя ноги, подняться в комнату Энрике.