somebody to love

Ренджуну кажется, что вот-вот все полетит в бездну. Все, что у него есть: пара жевательных пластинок в заднем кармане брюк, ключи от отцовской квартиры, в которую он точно никогда не вернется, пластырь с цыплятами и растаявший шоколадный батончик — все исчезнет. У Ренджуна, по сути, ничего больше и нет. Непонятный страх затмевает все, расплывается белой дымкой во влажных глазах, будто бы оберегая, прячет от взора ренджуновских глаз багровые пятна на костлявых боках, обжигает синие веснушки синяков на щеках и подбородке и совсем чуть-чуть согревает. Спина все еще ощущает тонкие острые кровоточащие линии, очерчивает безобразной колющей коркой и иногда еще потягивает, не давая свернуться в привычный клубочек. Тело напоминает Ренджуну, что он все еще силен, жив, не сломлен. Эмоции идут на поводу у чертей, рокочущих в груди с такой неимоверной силой, что хочется разорвать голыми ногтями, выпустить их на свободу, выливаются наружу расцветающими бутонами гвоздики на щеках и плечах и выворачивают наизнанку пустой желудок. Жевательная пластинка со вкусом черники пузырится во рту, негромко лопается и красит язык, на кончике которого топчутся так и не сказанные слова. Ренджун не жалеет, вряд ли он вообще теперь что-то чувствует. Ветер, бесцеремонно врывающийся в его убежище, щекочет голые плечи и кусает сухие губы — черника окрашивается в металл с солоноватым привкусом. Кривые линии на щеках стираются и впитываются теми самыми цветами, которые, кажется, расцветают. В голове эхом разбегаются слова, одно за другим. "Мерзкий" "Жалкая девчонка" "Умри" Ренджуну не больно, но глаза напротив прожигают сильнее слов. Он не выискивает их, не надеется увидеть в них сострадание, они находятся сами, очевидно горящие гневом. Ренджуну смешно, он не скрывает улыбку, когда в ребрах громко хрустит, заливается громким хохотом, когда футболка окрашивается в алый. Смеется и смотрит, не отводя взгляда. Последняя жевательная пластинка разжевывается сквозь рвотные позывы и оказывается прилепленной к стене. Ренджун соврал. У него есть еще кое-что, припрятанное с большим трепетом, нежели все остальное. Он роется во внутреннем кармане порванной ветровки, и на стене, возле разбитого зеркала оказывается фотография. Вот она —надвигающаяся расплата за всю его никчемную жизнь. Светлые большие глаза смотрят на Ренджуна с наигранным осуждением, волосы чуть поблескивают, улыбка сияет. Он бросает взор на зеркало и не видит ничего. Окно распахивается сильным сквозняком, запуская грозный холод, что с яростью срывает фотографию, уносит куда-то, растворяя в темноте и жестокой тиши. Ренджун исчезает тоже. Теплые мягкие пальцы сжимают его впалые щеки, щекочут шею и поглаживают подрагивающие веки. Пухлые губы метят хаотично: в висок, в кончик острого носа, в плечо. Вместо противных гвоздик по коже разбегаются пестрые лианы красного плюща, и Ренджун почти спокоен. —Кошмар. —Поясняет он. Минхен кивает, целует всюду, желая отогнать страх и боль, и наконец цепляет губы. Ренджун улыбается в поцелуй и кутается в нежные руки, которые осторожно, едва ощутимо обводят полосы шрамов, растянувшихся на спине от шеи до поясницы. Воспоминания свежи, от ключей от квартиры Ренджун избавился.