somebody to love

Then I hear you leave and I'm happy Just for a moment I'm free then it dawns on me Then our time has passed now it won't last And I'm getting nowhere fast that's a fact

Ошибка. Осмысление, что все, что между ними было, — проклятая ошибка, всплывает на задворках сознания, когда выплаканные слезы достигают отметки ненависти к себе. Не спасают даже ягодное варенье и горячий чай с имбирем. Ничто не способно выбить из головы мерзкие, обволакивающие его всего непонятной слизью нарастающего страха и тоски мысли. Они скребутся когтями по ночам, норовя выползти наружу, вылиться с новой волной слез. И Минхен бы рад — его тело давно принадлежит не ему — но глаза иссохли, в них более нет ничего, кроме тусклости и отражения обесцвеченных спутанных пальцами самого Минхена прядок, ровного ряда зубов и совсем не улыбающихся глаз. Минхену нравится танцевать посреди ночи под громкую музыку и стуки соседей со всех сторон. Ему нравится ощущать ненавязчивые прикосновения ядовитых пальцев к рукам, плечам, шее. Где-то глубоко в мыслях зарождается ассоциация с запретным плодом, совершенно неуместная и такая навязчивая, что к лицу приливает кровь. Что тут запретного? Длинные волосы, прячущие в своих густых прядях глаза-огоньки, которых хотелось касаться, сминать, оттягивать? Или, может быть, гладкая кожа, манящая к себе своей мягкостью и бледностью — оставлять отметины неимоверно легко и весело? Поражающее рельефами тело, жаркое, твердое, желанное? Минхен может ручаться только за сладкий, почти приторный вкус, какой остается на языке всякий раз после поцелуев. Хочется провести языком по широкой спине, прямо по черной чешуе злобного дракона. Он руками исследует его всего каждый раз как первый, выводит пальцами аккуратно и рога барана на плече, и пауков на пояснице. Крылья ястреба распластались по всей груди, и это самое любимое Минхена — пересчитывать каждое перышко коротко отстриженными ногтями. И он это любил неимоверно. Или делал вид, что любил. Сейчас ему лучше. Шея завяла, нет на ней больше ни красных роз, ни синих васильков. Нет и надежды — ключи лежат там, где их оставили чужие охладевшие руки. Все, что у него остается, — он сам с пачкой успокоительного в дрожащих исцарапанных в их последней ссоре руках. Плод действительно оказался запретным. И ему нравилось оставаться на ночь у него, кутаться в сильные руки и чувствовать дыхание на лбу. —Мелковат. —Минхен мог чувствовать каждое движение губ собственным затылком, покрываясь мурашками. Хриплый шепот вызывал лишь страх перед неизведанным. Он качал головой, понимая, что шагает в пропасть. —Мне восемнадцать. И это было его ошибкой. Минхену шестнадцать. И стонет он как ребенок, наверняка, думал он, лишь царапая слух. Он несмело отдавался чужим рукам, чужому телу. Он придурок, раз получает удовольствие от совсем не детских занятий. —Юта. —Срывается с уст случайно, словно облегчение, обволакивающее его тело, и только теперь он понимает, что натворил. На него смотрят с гневом, Минхен мог видеть это даже сквозь пелену собственных слез, чувствовать всем телом. Кровь уже даже не вызывает тошноту или боль. Минхен поехал крышей. "Никаких имен, обязательств и правил" — то, с чего начинается их общение, пугливый Минхен ресницами хлопает и кивает часто-часто. Никаких имен. Это трудно, Минхену нравится шептать втайне ото всех его имя. "Юта" звучит очень красиво, нежно и почти ласково. Никаких обязательств. Еще труднее. Ему хочется плакать, полосовать тонкую кожу на запястьях, когда он видит его с другими. Когда он игриво и почти с вызовом приглашает присоединиться. Когда зовет среди ночи, чтобы Минхен просто посмотрел. Никаких правил. Легко. Настолько легко, что только этим он себя и успокаивает. Хотелось из кожи вон лезть, а это он умел, лишь бы доказать свою подготовленность, зрелость, свою преданность. А Накамото Юта нуждается вовсе не в этом. И это было ошибкой. Шестнадцать лет — слишком мало для того, чтобы окунуться в этот мир бесправия и пошлости. Юта совершенно точно не поверил в мелкую ложь Минхена, но остался с ним в ту ночь не поэтому. Ложь — спасение. Ложь — враг. Минхен, может быть, и сможет стать счастливым, окончить школу и поступить в институт, но свободу постичь не сумеет никогда.