сложат о нас песни и гимны и будут петь назло врагам.

шигараки чувствовал четырьмя пальцами на шее напряжение мышц, напряжение всего тела, разума айзавы. потому что стоит лишь опустить на бледную кожу пятый палец — как она рассыпется в прах, обнажая мышцы, сосуды, за ними трахею, сонную артерию. прекрасное зрелище. правильно, сотриголова, меня нужно бояться. вам же будет страшно, приставь кто-нибудь нож к вашему горлу? всё естество айзавы требовало воспользоваться способностью, обезоружить шигараки и схватить его лентами, но он усилием воли подавлял выработанные годами инстинкты. нельзя, нельзя терять доверие этого парня, оно хрупко как хрусталь. но на мгновение он почувствовал жжение на шее. коснулся-таки, мелкий сучёныш. — не наглей, шигараки. — не бойтесь, сенсей. опять язвит. айзава не знал возраста этого недозлодея, но ощущал себя педофилом, которому не повезло нарваться на психопата, да ещё и понравиться ему. как будто он ебал кого-то, кто не старше его ученика. но шигараки, хоть и не был умнее, был осторожным, опасливым, жизнь научила его остерегаться каждой мелочи. и каждый раз, как маленький ребёнок, он проверял, сколько сможет выдержать айзава, прежде чем заебётся и пошлёт его нахуй. (прежде чем уберёт нож от своего горла) шигараки убрал руку и улыбнулся. выглядит жутко, но айзаве нравится. этот пацан чертовски красивый, когда снимает свой фейспалм с лица. шота понимает невербальный посыл — он выдержал это испытание на доверие. чёрт, послать бы этого обнаглевшего юнца. но нужно подождать — шигараки как бродячий кот, которого жизнь научила бояться всего, что ему непонятно, неизвестно. чтобы приручить его, понадобится время. однако и наглеть сучёнышу он не позволит. айзава не психолог и не всемогущий, чтобы помогать всем сирым и убогим. но этому ребёнку хочется помочь. шигараки не любит доверять чужакам и тем более героям. но что-то подсказывает, что этому человеку можно довериться.