redemption/remedy

Когда очень страшно, когда ужасно одиноко, тоскливо до слёз. Когда накатывает грусть, когда хочется видеть кого-то рядом — можно я буду звать тебя?

      Иногда Чимин думает, что где-то в прошлой жизни он определённо проебал вселенную. Не пофукал, не пропил, не потерял, а именно что про-е-бал. Причём смачно и со вкусом, кажется. И случилось это вот так, а не как-то там по-другому и «потомушто так вышло». Просто по собственной вине. И никак иначе.       Чимин с детства, сколько себя помнит, видит призраков-духов-ещё-чёрт-знает-что и может увидеть смерть близких и родственников человека, лишь дотронувшись до него. В каких-то ситуациях это происходит спонтанно, иногда — не очень. Чимин до сих пор не уверен, что может контролировать это, но вот ведь как получается: закономерности в видеть/не видеть он не угадывает от слова «совсем». Он просто это может, и всё тут — хоть усрись. Пожалуй, это всё были бы мелочи жизни, если бы не пара «но». За ним порой охотятся: особо враждебные призраки, демоны и, не приведи господь, всякая прочая херня, названия которой он даже не знает, не то что вспомнить может. И как он дожил до своих восемнадцати лет, одному только богу известно, пожалуй. Это не говоря уже о том, что людям в целом-то жить сложновато. Правда надо отдать должное, призраков и других демонов/божеств не то чтобы больно много по сравнению с количеством человеков. Но неудобства доставляют, да. А ведь есть ещё особо надоедливые призраки, хоть и не представляющие чрезмерной опасности, но которые в курсе, что он видит их и может с ними общаться. И они не отстают от него, пытаясь рассказать о своих незаконченных делах и о том, что же их породило. Чимин старается игнорировать по возможности вот это вот всё, хотя бы потому что со стороны это смотрится весьма криповато, да ему и своих проблем хватает, помимо всего прочего. «Ещё за психанутого примут, и тогда прости-прощай хотя бы такая жизнь», — каждый раз успокаивает себя Чимин, когда терпеть уже нет никаких сил — ни моральных, ни физических. Ему и так достаётся всегда, чтобы ещё психиатров терпеть потом всю оставшуюся жизнь. А то, что он проживёт долго, ему не кажется бредом или неоправданными мечтами. Чимин может зуб дать, что доживёт до преклонного возраста, а то и больше. Вот как пить дать.       Сегодня Чимин кровь из носа должен успеть вернуться домой до того момента, как на улице наступит непроглядная тьма — такая, что хоть глаз выколи. Он спешит домой, торопится изо всех сил, но ему предстоит пересечь огромную лесопарковую зону, про которую слухи ходят такие, что простигосподи. Он достаточно долго мнётся у входа, вздыхает, скулит, вдыхает и выдыхает, чтобы себя успокоить, но другого пути всё равно нет. Идти придётся в любом случае: с одной ветки метро на другую как-то иначе не попадёшь, а уже темнеет потихоньку. В итоге сумерки подгоняют Чимина, больно пиная под зад и по яйцам, и он с тихим скулежом проходит через высокую арку, которая как врата в ад высится перед ним. Пожалуй, для этого есть причины считать её личным входом в преисподнюю.       Продираясь сквозь кустарник по узкой тропинке, Чимин упорно смотрит себе под ноги, чтобы, не дай кто-нибудь, встретиться взглядом с кем-нибудь. Благо, что хоть дорожка асфальтированная есть, пусть и уже вся в колдоёбинах, но и то радость. На самом деле, Чимин знает эти дорожки как пять пальцев на собственной руке. Какая куда выведет. По какой следует идти, чтобы добраться до 6-ой линии и Итэвона. Какую часть парка непременно следует обходить стороной, а где можно найти небольшие вагончики без колёс, давно вросшие в землю, чтобы закупиться свежими овощами-фруктами по приемлемой цене. Но тем не менее этот парк всё равно не дружелюбен к своим посетителям, хоть и вырубать его никто не собирается уже лет как двести.       Говорят, раньше здесь был небольшой парк в самом центре Сеула. Раньше в нём не было ничего пугающего, так говорят. Чимин как-то краем уха когда-то подслушивает, что раньше и на метро можно было добраться из одного конца огромного Сеула в другой или даже до Сувона или Кванджу, не выходя из него и не идя по поверхности. Говорят, раньше день был днём, и можно было увидеть солнце, но сейчас его давно уже нет — оно скрыто плотными облаками и вряд ли уже покажется. Говорят и то, что ночи раньше были не такими тёмными и ходить в ночи можно было ничего не опасаясь, ну кроме каких-нибудь мелких воришек да жуликов. Но когда их не бывало? Раньше было гораздо проще, так говорят. Но Чимин, кажется, в это уже не верит. Причём давно.       Наверное, сегодня там наверху не в настроении, потому что напороться на компашку гопников он совсем не хочет. Да только впереди именно они и маячат как те самые призраки. Чимин закусывает губу и старается слиться как можно быстрее с этой тропинки, чтобы не попасться тем на глаза. Он уже разворачивается на пятках и хочет уйти. Однако Чимина окликают, и он тормозит, застывая как вкопанный, хотя, вероятно, не стоило бы. Он зажмуривается, вдыхает-выдыхает пару раз и продолжает идти в обратную сторону, надеясь, что его оставят в покое. Но покой ему может только сниться, и то в самых смелых мечтах, видимо. Компания разномастных парней не затыкается и продолжает его окликать, зовя подойти к ним поближе и поздороваться. Чимин уже спиной чувствует то самое неприятное покалывание, которое у него случается, когда какой-нибудь демон подходит ближе положенного. После такого открытия Чимина окатывает волной ледяного, липкого страха, и он срывается с места, тут же выдавая нехилую скорость.       «Бежать. Бежать. Бежать!» — бьётся в голове отчаянной мыслью, от которой в панике перехватывает дыхание и шаг сбивается моментально. В лесопарковой зоне, как в самой густой чаще, — сумрачно, стоит затхлый, без движения, воздух и пахнет прелой листвой. По такой пересечённой местности бежать в разы труднее, но Чимин упрямо бежит, двигается вперёд, иначе ему не жить. Сбившееся дыхание дерёт горло похлеще наждачной бумаги так, что из него вырываются уже лишь хрипы. Но сбавлять скорость нельзя. Как нельзя и останавливаться. Иначе смерти точно не избежать.       Чимин в очередной раз спотыкается, почти падает, но поднимается и продолжает упрямо бежать, — вперёд, вперёд и только вперёд! — хотя ноги уже подкашиваются, а сердце вот-вот выпрыгнет ко всем чертям и на потеху тех, кто его преследует. «Пожалуй, они бы уже давно могли нагнать», — Чимин не сомневается в этом почему-то. Как и не сомневается в том, что за спиной слышит звериный рык и затылком чувствует горячее дыхание. Он не знает, сколько ещё так сможет, и бежит он вообще в нужном направлении или давно сбился с пути. Паника не даёт мыслить трезво. Она отрубает всё рациональное, оставляя животный страх и инстинкты, и ему остаётся лишь надеяться на чудо. Выбегая на маленькую полянку, Чимин пытается отдышаться, опираясь руками в колени, но сразу же вскидывается, когда слышит за спиной улюлюканье и яростный, полный азарта и безумия смех — скрипучий, хриплый, захлёбывающийся, от которого пробирает мурашками по спине от макушки до самого крестца, а в горле застревает ком и испуганный всхлип. Чимин бросается вперёд, к траве, которая здесь повсюду, но надеется найти нечто определённое, даже забывая, что на дворе уже давно глубокая осень. Но, кажется, небеса его мольбам внимают. Чимин судорожно в панике ищет среди пожухлой и уже отмирающей травы, стоя на коленях, то, что его может спасти сейчас. И находит. Трясущимися руками он подносит одуванчик к лицу и сдувает его, отправляя в бесконечный полёт белые хохолки с семенами. После Чимин тут же зажмуривается и раскачивается взад-вперёд, начиная про себя считать: «Один. Два. Три. Четыре...» На пятом счёте он сбивается, решая, что вот теперь-то уж точно всё — сейчас его будут бить и убивать, медленно расчленяя тело, отрывая куски плоти и жадно проглатывая. Ведь всем известно, что плоть, как и кровь, избранного — самое лучшее лакомство для нечисти.       Постепенно Чимина обступают со всех сторон, готовятся в любую секунду напасть, а парень склоняется всё ближе к земле, съёживается весь, подставляя спину, зажмуривается, чтобы не видеть эти хищные взгляды и ряд острых зубов, которые готовы растерзать, порвать его в клочья. Не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Медленно по щекам начинают течь непрошенные слёзы. Чимин каждый грёбанный раз в такие встречи думает, что это его последние секунды жизни. И пусть их уже было бессчётное количество, но каждая из них как впервые — всё тот же животный страх, всё тот же холод по спине и всё те же слёзы беспомощности. К такому невозможно привыкнуть. Пожалуй, в этот самый момент Чимин уже перестаёт надеяться, теряет всякое самообладание, какое у него ещё есть, и готовится, прощаясь со всем ему дорогим, любимым и важным. Он захлёбывается отчаянием и лишь бесцельно прижимает к своей груди голый стебелёк одуванчика. За своими тихими всхлипами и гулким шумом в ушах от переполняющего его адреналина Чимин едва слышит свист и негромкий оклик.       Поначалу никто из компании, что гналась за ним, не замечает, как позади них появляется несколько человек [а человек ли?..], во главе которых можно различить худощавого с бледной кожей и тонкими губами, которые тут же растягиваются в ебанутой улыбке сумасшедшего, парня, что расслабляется, засовывая руки в карманы, и склоняет голову набок. Гнавшиеся и преследовавшие Чимина застывают на месте, словно принюхиваясь и исподтишка переглядываясь между собой.       — Эй, вы там!.. Да-да, вы самые. Смерти захотели?       Демоны, кажется, ориентируются гораздо быстрее Чимина, реагируя на новоприбывших, и уже вовсю кланяются, нахваливают свою несостоявшуюся жертву, отмечая, что «посмотрите, господин, что мы тут нашли, вот вам и для вас старались». На что брюнет с забавной кучеряво-гофрированной прической шикает, прикрыв глаза, и медленно прикладывает палец к губам. Затем также медленно их открывает и снова расплывается всё в той же сумасшедшей ухмылке, когда тишина становится давящей и почти звенящей от напряжения, витающего в воздухе. Он обводит всех взглядом, будто оценивая, посмеет ли хоть кто-нибудь перечить ему.       Этот вальяжный, немного хрипловатый, но спокойный и без тени сомнения голос действует на всех, как ушат ледяной воды. На всех и Чимин здесь совсем не исключение. Он рвано, будто задыхаясь, прерывисто выдыхает, как рыба, выброшенная на берег, открывает рот, чтобы втолкнуть в горящие лёгкие воздух с новым вдохом. Вздох получается неровным и грозит закончиться, так и не начавшись, из-за душащих всхлипов, но он всё равно открывает глаза и вскидывает голову, чтобы обернуться и удостовериться, что это не сон, не его предсмертные глюки, и это сейчас позади них стоит тот самый Мин Юнги.       Чимину кажется, что он заново учится дышать, оттого так больно даётся каждый вздох и выдох. Но он находит в себе силы успокаивающе выдохнуть, вскочить на негнущиеся ноги и рвануть с места, чтобы в доли секунды оказаться рядом с новым участником действия, подхватывая того под локоть.       Чимин подбегает к нему и едва держится на ногах, скользит затуманенным от слёз взглядом, но всё равно натужно улыбается. Он цепляется за его руку, чтобы устоять на подкашивающихся ногах и как за последнее непрошенное спасение, а Юнги так же медленно, как и до этого, поворачивает к нему голову, смотря сверху вниз и едва заметно улыбаясь одним уголком губ, пока Чимин берётся совсем неубедительно щебетать.       — Привет, дорогой, давно не виделись, я очень скучал по тебе, ты не представляешь даже как, но дела были, да, дела, но не беспокойся, ты же теперь тут, и знаешь, а я тут прогуливался и это… Вот. — Чимин выпаливает всё как на духу, почти виснет на Юнги и пытается спрятаться за его спиной, стараясь никому больше не смотреть в глаза, и, опуская взгляд, зажмуривается на пару секунд. — Неубедительно, да?..       После такой тирады воцаряется ещё более мёртвая тишина, чем до этого. Все поглядывают друг на друга, но понимают, что среди них не найдётся никого, кто бы объяснил им происходящее, кроме этих двоих. Тем не менее те не спешат объясняться: и если Чимин скорее не может себя заставить и выдавить ещё хоть одно слово, то Юнги просто не собирается отчитываться перед остальными. Они так и стоят: Чимин чуть позади, вцепившись мёртвой хваткой в чужой локоть, а Юнги смотрит на него теплящимся, почти нежным взглядом, будто встретил самое дорогое в своей жизни.       Юнги поворачивается к пареньку и протягивает к его лицу руку, чтобы большим пальцем вытереть ещё влажную от слёз щёку. Время вокруг них словно замедляется, становится вязким как смола. Ветер, колышущий кроны деревьев где-то там наверху, застывает тоже, потонув в этой вязкой густоте, как зыбучих песках. И нет ничего более вокруг — ни демонов, ни подступающей темноты, ни чащобы леса. Юнги касается Чимина очень нежно и трепетно, будто бы от одного его прикосновения тот разобьётся на тысячи осколков как хрупкий китайский фарфор. Такое поведение Мин Юнги повергает всех в глубочайший ахуй, как гнавшуюся компанию демонов, так и тех, кто прибыл с самим Юнги. Они даже не перешёптываются, чтобы поделиться своим шоком или подозрениями, лишь замирают в ожидании или продолжении разворачивающейся сцены. А Юнги плевать. Плевать абсолютно на всё и всех, для него мир сужается до одного человека, заставляя видеть в нём целую вселенную.       Провинившиеся нервничают ещё больше, когда Юнги отрывается от созерцания несостоявшейся жертвы и обводит присутствующих привычным для всех, кроме, пожалуй, Чимина, взглядом — в нём плещется и жажда убийств и крови, такая привычная, и сумасшествие прожитых в одиночестве столетий, и вечная гордыня с озорством. Все вокруг нервно сглатывают, когда его взгляд цепляет именно за них, но дать дёру значит подписать себе смертный приговор уже заранее, а убитым, даже самим Мин Юнги, быть никто не хочет, как ни крути. Юнги же напротив, ухмыляется:       — Может, закроешь глаза на пару минут, м? — предлагает он Чимину, снова смотрящему в лицо заклятому другу, и Чимин лихорадочно облизывает вмиг пересохшие губы, когда сталкивается с этим едва знакомым взглядом.       — А? А, д-да, конечно! — быстро кивает Чимин, опускает голову и зажмуривается что есть силы, шмыгая носом.       Юнги отстраняет парнишку от себя и сам делает пару шагов назад, чтобы увеличить расстояние между ними, но ухмыляться не перестаёт, как и глаз спускать с него не стремится. Он не смотрит на окружающих его демонов, лишь поднимает руку на уровень глаз и щелкает пальцами:       — А вот теперь мы с вами поговорим. — Голос Юнги приобретает стальные нотки и отдаёт арктическими льдами, он бесстрастен и неумолим, как сама природа, как необузданная стихия.       Чимина мелко потряхивает от такого Юнги. Он его не знает, определённо не знает таким — источающим небывалую силу, безразличие, жестокость и тьму. Словно уже заранее на землю опустилась непроглядно-чёрная ночь. Чимин не видит, что происходит вокруг него, но отчётливо слышит, как кто-то умоляет пощадить, кто-то сопротивляется, а кому-то не удаётся ни того ни другого. Он зажимает уши ладонями, лишь бы не слышать ничего, как не видит сейчас, зажмурив глаза. Ему страшно, и этот страх не имеет ничего общего с тем, что он чувствовал, когда убегал от демонов или злобных призраков. Этот страх не липкий, но вызывает озноб и остаётся ледяной коркой на коже. Он вымораживает зимней стужей внутренности, оседая где-то там, внутри так, что его и не вытравишь даже самым горячим чаем или объятиями. Тот страх иррациональный, животный, он как естественно созданный выключатель отрубает сознание, оставляя лишь голые первозданные инстинкты и отбрасывая к своим истокам. Этот же осознаётся вполне отчётливо, что поджилки трясутся.       Когда и как всё прекращается, Чимин не знает и знать не хочет. Его лишь мягко касаются, участливо сжимают плечо, будто говоря, что всё позади. Но Чимин открывать глаза не хочет, мотает головой и лишь ещё больше сжимается от этого прикосновения, плотнее прижимая ладони к ушам, хотя надобности в этом уже нет и впомине. Однако Юнги настойчив, он почти отдирает его руку от уха, заставляя услышать вкрадчивый шёпот:       — Посмотри на меня, — голос пропитан теплотой и нежностью, с которой никто к Чимину никогда не обращался. И он покупается.       Чимин отнимает руки от головы, но с явной неохотой, кусает и поджимает губы. Ему не нравятся такие перемены в Юнги. С другой стороны, он понимает, что по-другому и быть не может. Теперь остаётся только поднять голову и посмотреть в глаза своему страху — тому, кого он, пожалуй, боится и ненавидит [или это не ненависть?] больше всего. Гораздо больше, чем остальных демонов и призраков. И даже больше, чем людей. По крайней мере, живые его пугают ничуть не меньше мёртвых, а порой даже сильнее. Поднять голову оказывается для Чимина почти непосильной ношей, он даже не знает, к чему готовиться. Что он увидит — кровь, ошмётки или всё-таки демонический прах? Но тем не менее он невольно оглядывается по сторонам, пока медленно пытается прийти в себя. Чувство, что это всего лишь дурной сон, его не покидает ни на секунду. Это тянется, пожалуй, вечность, пока не заканчивается на таком незнакомо знакомом лице — тонкие губы с чуть коснувшейся их улыбкой, такой тёплой, небольшой аккуратный нос, переносица, брови, лоб. Чимин сознательно избегает взгляда глаза в глаза, хотя, может быть, ему бы и хотелось когда-нибудь без страха посмотреть в них и увидеть там что-то большее, чем навязанную фанатичность.       Юнги же чувствует себя обманутым. В который раз он спасает мальчишку, а тот даже толком не смотрит на него? И ему совершенно невдомёк, что глаза выдают его, его сущности и его безумие. Или же это не безумие?..       Тем не менее Юнги притягивает к себе Чимина, осторожно обнимая того. У парнишки дыхание перехватывает от таких манёвров, но он лишь судорожно выдыхает. Чимин знает лишь одно: нельзя показывать, что ты настолько обескуражен порывом. Иначе это сыграет злую шутку уже с ним самим. Поэтому он просто позволяет Юнги делать то, что тот делает, и стоит замершим столбом.       — Всё хорошо, Чимин. Всё в порядке, — Чимин снова слышит этот вкрадчивый шёпот, да так, что хочет зажмуриться снова и просто перестать быть. — Тебя больше никто не тронет. Правда. Обещаю.       Чимин не сказать, что верит в эти обещания: он таких наслушался уже довольно, ему их и за глаза, и за уши, но осторожно отодвигает Юнги от себя подальше. Пусть и получается весьма скверно, ибо тот вцепился в него, кажется, мёртвой хваткой, ну или что-то вроде того.       — И что эт было?.. — очень тихо произносят где-то за спиной, когда Чимин думает, что вот ещё чуть-чуть и он отшкребёт от себя этого надоедливого демона. И неважно, что сердце всё ещё заходится в бешеном ритме [это совершенно не от того, что Юнги крепко прижимает его к себе, нет, упаси боже. просто всё ещё страшно и стрёмно. наверное…]. И Чимин замирает на секунду, пока его не разворачивают к остальным за плечи сильные руки Юнги.       Желать увидеть удивление и, пожалуй, полную растерянность на лицах друзей [серьёзно? друзей? он реально может их так назвать?] Юнги Чимин не желает вовсе, но отчего-то наблюдает, как те недоверчиво и шокированно пытаются осознать всё. ВСЁ, потому что объяснять, видимо, придётся очень и очень многое.       — Нуу… — якобы задумывается Юнги, — я немного вспылил, что на моего самджан покушается кто-то ещё кроме меня, — он буднично пожимает плечами, закинув руку на плечи и приобняв стоящего рядом Чимина, который готов, наверное, провалиться сквозь землю. А, может быть, и ещё глубже. Чтобы точно не достали больше оттуда. — У нас с ним контракт. И я его люблю.       Юнги ухмыляется самой своей блядской ухмылочкой, на которую он когда-либо был вообще способен. Он улыбается так, что не поверить — себе дороже, да и вообще проще понять и простить. Он засовывает в рот леденец на палочке, а Чимин сжимает челюсти до зубовного скрежета, на мгновение прикрывая глаза, и старается ни на кого не смотреть. Больно неловко всё это. Ему ничего не остаётся [после такого-то заявления], кроме как, переминаясь с ноги на ногу, выдавить из себя что-то вроде дурацкого «здрассьте», также по-идиотски кивнув всем присутствующим. Он неуверенно топчется рядом и уже даже не поглядывает на окружающих их других демонов и тем более своего «спасителя». У него сердце в пятки снова уходит, потому что это чертовски страшно кидаться таким вот в не то чтобы друзей. Чимин прекрасно в курсе, что каждый из них, на самом-то деле, сам за себя: такое содружество лишь до поры до времени и распадётся, как только станет никому невыгодной, а лишь обязывающей к чему-то фикцией. И он молится неизвестно кому. Снова. Лишь бы повезло и его не тронули. Не рядом с Юнги. Рядом с Юнги он умирать совершенно не хочет.       — Но это не по правил… — возражения сыпятся как из рога изобилия со всех сторон. Но Юнги насрать:       — А я никогда не играю по правилам! — у него глаза вспыхивают красным, как самая свежая кровь, поглощая всю радужку, когда он рявкает на ближайшего к нему демона, что пытается вставить свои пять вон в общий гомон. И все спешно затыкаются.       Юнги кажется сейчас Чимину ощерившимся зверем, который вот-вот бросится на ещё хоть раз вякнувшего обидчика, и он отворачивается, чтобы не видеть. Тем не менее этого становится достаточно, чтобы все отпрянули от их парочки и едва ли не перекрестились — то ли от страха, то ли от негодования. Но Юнги продолжает скалиться, пока последний из демонов не исчезает как дымка в подступающем мраке. Пожалуй, Чимин теперь может действительно выдохнуть и ничего на сегодня не бояться, потому что лимит приключений он, кажется, уже исчерпал с лихвой и на месяц вперёд. Он ещё раз передёргивает плечами, как от озноба или холода, на самом деле пробирающегося под тонкую куртку по спине, и выворачивается из-под руки Юнги. Подобный манёвр он проделывает каждый раз, и каждый грёбанный раз Юнги просто так его не отпускает, цепляясь за его одежду или локоть тонкими и сильными пальцами, впиваясь больно, порой до синяков на тонкой коже. В этот раз Чимин почти готов, поэтому утекает сквозь пальцы демона как песок, и молча-быстро направляется в сторону выхода из парка: ему бы уже давно пора быть дома, он же ведь хотел вернуть до того, как придётся полагаться на Юнги, чтобы добраться до дома.       Рассчитывать, что в этот раз Чимин сделает так, как хочется Юнги, становится первой глупостью в сегодняшнем списке глупостей последнего. Юнги выдаёт резкое на выдохе «хах» и всплёскивает руками, дивясь тому, как парнишка резво уматывает от него. У него даже дыхание перехватывает от такой наглости, и он не находит ничего лучше, чем наигранно, очень наигранно схватиться за сердце так, как если бы и любой демон он мог бы ничего не чувствовать.       — Ты ранишь меня в самое сердце!.. Что? Даже и не поблагодаришь? — Юнги в театральное бы поступить, честное слово, если бы всё было так просто и актуально.       — Спасибо, но дальше я сам справлюсь, — пожалуй, Чимин начинает злиться на эти бесконечные кривляния одного конкретного и смазливого демона, и пусть тот мартышка, но границы знать стоило бы.       Однако злиться Юнги тоже умеет. Он закатывает глаза и шипит что-то невнятное даже самому себе сквозь зубы, чтобы раствориться серебристым облачком и тут же появиться на пути Чимина перед самым его носом [если бы тот ещё и врезался в него, было бы вообще идеально, но увы и ах!..]. Чимин упрямо не смотрит в лицо своему заклятому другу, избегая даже голову поднимать, так и пялится ему куда-то в ключицы, хмурясь и недовольно поджимая губы. Юнги правда теряет самообладание:       — Ну вот уж нет! Я из-за этой штуковины тебя люблю, — он подносит к самому носу Чимина руку, показывая давно уже опостылевший браслет, которым его Чимин сам же и наградил, — и мне очень больно, когда ты так относишься ко мне!       Юнги действительно говорит в сердцах, злится и вместе с тем обиженно и подавленно смотрит на Чимина. Последнему чертовски, до горящих кончиков ушей, неудобно и неловко. «Пусть! Хотя бы так...» — мелькает у каждого в мыслях, чтобы тут же на мгновение встретиться взглядами и снова его отвести, как делает это Чимин. Однако Юнги не перестаёт смотреть то на сводящий его с ума браслет, из-за которого он так отчаянно пытается защитить смертного, то на самого смертного, которого он предпочёл бы… Пусть и не такого уж простого теперь для него. Чимин, огибая его по касательной, едва не задевает плечом, старается оставить всё это позади. Он повторяет себе снова и снова: это всего лишь навязанная артефактом любовь, это всё не по-настоящему, он не любит в действительности. Но, с другой стороны, ему правда хочется верить, что это на самом деле всё не так? И все слова, сказанные и адресованные когда-либо ему, Чимину, и правда настоящие? «Нет-нет-нет-нет-нет!.. Нет, это всего лишь кымганго заставляет его испытывать ко мне безумную влюблённость. Это всё навязанное! И как только я его сниму...»       — Если бы не эта раздражающая любовь, сам бы уже давно тебя съел, — обозлённо в сердцах говорит Юнги, сжимая кулаки сильнее и обессиленно опуская руки. Пожалуй, если бы Чимин мог видеть в этот момент глаза Юнги, он многое бы понял.       Но Чимин просто застывает на месте, стараясь не верить своим ушах, хотя только что убеждал себя, что это всё ложь и единственное желание Юнги это полакомиться им. Сердце Чимина пропускает пару ударов, как будто бы он переживает предательство самого дорого ему на свете человека. Он кусает губы и жмурится. Он не хочет слышать что-то подобное, хотя прекрасно, пожалуй, всё понимает. В конце концов, знать где-то в глубине души и слышать такие слова собственными ушами — две разные вещи, и поэтому ему больно от них, как если бы в сердце вонзили что-то острое. Ему хочется согнуться пополам и выблевать внутренности, которые стягивает тугим узлом. Ему бы сжаться до размера маленькой пылинки и никогда не существовать, раз его все и всегда предают. Но он сильный, разве нет? Он должен быть таким, и поэтому пытается быстро найти в себе силы [в который раз? и сколько таких разов ещё будет?], чтобы перестать сутулиться и сделать новый шаг вперёд, гордо расправив плечи, подальше от того места, где прахом покоится с десяток демонов, убитых своим же собратом по прихоти смертного. И пусть это благое дело уничтожать зло, и Небеса наверняка будут рады такому, но в целом чувствовать себя убийцей Чимину весьма прескверно. Правда лучше он будет думать об этом, чем о Юнги, который вообще-то всё также продолжает желать сожрать его. Это не слишком приятная новость за сегодня, и вероятно она может посоперничать даже с тем фактом, что его могли действительно сожрать другие. Пожалуй, Чимин предпочтёт теперь больше не знакомиться с демонами, чтобы не было так больно от заявлений последних о нём, как о деликатесе. И Чимин идёт к выходу с ещё большим упрямством, пусть и кусает губы почти до крови, оставляя Юнги в одиночестве на той дурацкой полянке. Тем не менее Юнги с этим мириться вряд ли собирается: он прикрывает глаза на секунду и сглатывает подступивший к горлу ком. Успокаивается, усмиряет обвитое предательскими прутьями сердце. А затем разворачивается как ни в чём не бывало и идёт следом:       — Здесь слишком опасно. Я с тобой.       Чимин делает вид, что не видит и не слышит его, на что Юнги лишь вымученно усмехается. Кажется, ему действительно попался очень проблематичный деликатес, съесть который он просто не в состоянии.       — Мне очень обидно от твоих слов, но пусть. Твоя безопасность меня волнует куда больше, — заключает Юнги, когда они сворачивают на более освещённую ещё работающими кое-где и кое-как фонарями. Он продолжает идти, задумавшись, когда Чимин застревает где-то позади. Он вопросительно смотрит на мальчишку, вальяжно оборачиваясь, не понимая в чём дело.       — Я не… Я… — Чимин не может выдавить из себя слова, чтобы прогнать его. Возможно, даже если он это скажет, то Юнги всё равно не уйдёт. В конце концов, они и правда ведь когда-то заключили контракт. Только вот маленький совсем Чимин ещё ничего не знал и не подозревал даже, что вокруг него лишь один сплошной обман. Он не уверен, что именно послужило желанием прогнать от себя эту надоедливую макаку, психа. Но чувствует, что без него, наверное, было бы всё гораздо проще и не так мучительно. Чимин уже много раз задумывался, что при каждой встрече они с Юнги ссорятся даже из-за мелочей, и что каждый раз Юнги находит такие слова, которые снова и снова ранят его, а потом дают надежду на что-то. Возможно, Чимин просто устал чувствовать слишком многое рядом с ним. Возможно, он просто хочет определённости, которой в его жизни, кажется, никогда не было и не будет.       — Мне плевать, что ты думаешь. Я не уйду. И я провожу тебя.       Юнги хмыкает, но беззлобно, и даже спокойно оглядывает Чимина сверху до низу, замечая грязные коленки, испачканную длинную рубашку и ещё пару мелочей, которые до этого его не так чтобы заботили.       — Да мне так-то тоже!.. — Чимин договорить не успевает, потому что Юнги подходит и присаживается на корточки рядом с ним, чтобы отряхнуть его испачканные джинсы. — Плевать… Что ты…       Где-то тут уверенность Чимина, как и его бравада, сдуваются, и он лишь удивительно отстранённо наблюдает за тем, как кто-то могущественный и бессмертный вроде Юнги, тихо и мирно избавляет его, мелкую букашку по сравнению с ним, от пыли и прилипшей земли. Он даже, задумавшись на секунду, протягивает руку к его волосам и размышляет, какие же они на ощупь. «Наверное, мягкие… Или не очень?» — расфокусированный взгляд снова возвращается к осмысленности, когда Чимин замечает усмешку у всё также сидящего на корточках Юнги, поднявшего голову и наблюдающего за ним.       — Плевать!.. — ещё раз, громче, чётче и отрывистей, повторяет Чимин и хмурится, поджимая губы. Он прячет руку в карман и, кажется, смиряется с тем фактом, что из них двоих упёртей всё-таки Юнги. В конце концов это именно его изгнали с Небес за множество проказ и неслыханную дерзость, как и в своё время приняли там же наглую мартышку, обладающую гордостью и хитростью, достойными Неба.