redemption/remedy

Я буду возвращаться к тебе всегда. Это не признание влюбленного, не вызов, не отголосок смирения или запальчивости — это слова, в которых всего понемногу.

      — Я не… Я… — Чимин не может выдавить из себя слова, чтобы прогнать его. Возможно, даже если он это скажет, то Юнги всё равно не уйдёт. В конце концов, они и правда ведь когда-то заключили контракт. Только вот маленький совсем Чимин ещё ничего не знал и не подозревал даже, что вокруг него лишь один сплошной обман. Он не уверен, что именно послужило желанием прогнать от себя эту надоедливую макаку, психа. Но чувствует, что без него, наверное, было бы всё гораздо проще и не так мучительно. Чимин уже много раз задумывался, что при каждой встрече они с Юнги ссорятся даже из-за мелочей, и что каждый раз Юнги находит такие слова, которые снова и снова ранят его, а потом дают надежду на что-то. Возможно, Чимин просто устал чувствовать слишком многое рядом с ним. Возможно, он просто хочет определённости, которой в его жизни, кажется, никогда не было и не будет.       — Мне плевать, что ты думаешь. Я не уйду. И я провожу тебя.       Юнги хмыкает, но беззлобно, и даже спокойно оглядывает Чимина сверху до низу, замечая грязные коленки, испачканную длинную рубашку и ещё пару мелочей, которые до этого его не то чтобы заботили.       — Да мне так-то тоже!.. — Чимин договорить не успевает, потому что Юнги подходит и присаживается на корточки рядом с ним, чтобы отряхнуть его испачканные джинсы. — Плевать… Что ты…       Где-то тут вся уверенность Чимина ломается, как и он сам, собственно говоря. Сдувается, как проколотый воздушный шарик. Утекает мелким песком сквозь пальцы, песком, готовым забиться в любые складки, запутаться в волосах, кажется, навечно. И теперь он лишь удивительно-отстранённо наблюдает за тем, как кто-то могущественный и бессмертный вроде Юнги тихо и смиренно избавляет его, мелкую букашку по сравнению с ним, от пыли и налипшей грязи. Он даже, задумавшись на секунду, протягивает руку к его волосам и размышляет, какие же они на ощупь. «Наверное, мягкие… Или нет?» — расфокусированный взгляд снова возвращается к осмысленности, и Чимин замечает усмешку у всё также сидящего на корточках Юнги, поднявшего голову и наблюдающего за ним.       — Плевать!.. — ещё раз — громче, чётче и отрывистей — повторяет Чимин, отдёргивая руку, и хмурится, сжимая губы в тонкую полоску. Он прячет руки в карманы и, кажется, смиряется с тем фактом, что из них двоих упёртей всё-таки Юнги. В конце концов это именно его изгнали с Небес за множество проказ и неслыханную дерзость, как и в своё время приняли там же наглую, надменную мартышку, обладающую гордостью и хитростью, достойными Неба.       Смириться Чимин смиряется, но сдаваться без боя, вероятно, не собирается. Он сжимает челюсть, клянёт себя и уверенной [почти] походкой идёт вперед, огибая Юнги и стараясь на него не смотреть. Да и что толку пялиться на него? Всё равно же ведь будет лыбиться нагло, будто весь мир принадлежит только ему одному. Поэтому, в целом, Юнги ничего такого и не остаётся, кроме как вздохнуть, усмехнуться и покачать головой. Он поднимается на ноги и, также засунув руки в карманы шёлкового бомбера, идёт следом за Чимином.       Чимин уверенно идёт вперёд первые минуты две. Затем чуть замедляется, задумываясь и кусая губы, но хорохорится, весь встряхивается, как маленький мокрый воробушек, и в прежнем темпе идёт дальше. Юнги сзади даже старается громко не фыркать, маскируя вырывающиеся смешки под кашель — якобы, да. Потому что ему на самом деле смешно, что смертный [пусть даже сам самджан] старается выглядеть убедительнее, увереннее, когда на самом деле нет.       Они идут в сгущающихся сумерках по едва заметной в такой темноте среди кустов и деревьев тропинке. Она достаточно широкая, чтобы по ней могли идти двое плечом к плечу и не испытывать с этим проблем, сталкиваясь друг с другом, но за столько лет она уже успешно обросла травой и грязью. А потому местами приходится пробираться почти на ощупь. Они идут молча, как будто стараясь не обращать друг на друга внимания, словно не вместе идут. Но тем не менее сохраняют короткую дистанцию, чтобы в случае необходимости тут же оказаться рядом друг с другом. Чимин неосознанно хмыкает, когда заостряет на этом внимание. Они молчат, но каждый размышляет о другом, словно желая задать вопрос, который так и вертится на языке.       Чимин хотел бы сказать, чтобы он, Юнги, перестал говорить ему такие вещи, вроде признаний в любви. Но понимает, что это всего лишь влияние кымганго, и сними он артефакт, то Юнги точно перестанет, но и сожрёт его. Это, пожалуй, единственная причина, по которой Чимин ещё жив и здравствует. Он не уверен, из-за чего именно ему так тошно: то ли от того факта, что всё это всего лишь жалкая подделка, то ли от того, что сам снова и снова покупается и желает, чтобы… Здесь Чимин старается не додумывать мысль, будто бы боясь себе признаться, что он хочет быть любимым. Хочет чувствовать тепло, исходящее от даже такого засранца, как Юнги.       Юнги же размышляет, что ему действительно больно, когда Чимин говорит, что не любит его. И мысли о том, чтобы съесть самджан тоже приносят много боли. Он почти захлёбывается слезами, когда всерьёз думает об этом. Как если бы думал о чём-то действительно дорогом для него. Он считает это очень несправедливым, что из них двоих так мучается только он один. Что это у него вокруг сердца сжимаются стальные путы, которые готовы вмиг раздавить его сердце, если он позволит случиться с Чимином чему-то непоправимому. Или, не дай Небеса, сам причинит ему боль и страдания или навредит ему. Пожалуй, ни то ни другое не хуже, но и не лучше одно другого. Он просто умрёт тогда. Но и ещё, ко всему прочему, эти путы заставляют его любить даже сквозь слёзы и почти невыносимую боль. Что хуже, Юнги не знает и знать не хочет. Он бросает осторожный и быстрый взгляд на парнишку, что идёт чуть впереди, и невольно вздыхает, хмурясь. Сколько ему нужно вытерпеть, чтобы это всё прекратилось? И про кого или что именно этот вопрос, Юнги уже и сам не знает толком.

⁂

      Спустя некоторое время они доходят до широкой аллеи с почти круглой площадкой, на которой вокруг чего-то, сильно напоминающего испорченный и давно неработающий фонтан, находятся обжитые вагончики и палатки рынка. Это место освещено просто отлично, думает Чимин и почти облегчённо выдыхает, даже забывая, что за ним где-то позади плетётся Юнги. А Юнги абсолютно без разницы, как освещены улицы и дороги: он не тот, против кого направлен этот свет, и даже не тот, кто должен бояться темноты. Но он всё же оглядывается по сторонам, поскольку народа здесь почти нет: люди уже давно разошлись по домам, а те, что ещё бродят между лотками и палатками, либо такие же отчаянные, как и Чимин, либо живут совсем недалеко отсюда, чтобы спокойно добраться до дома. Юнги хмыкает, разглядывая их: они кажутся ему странными. В принципе как и все люди вообще. Странными, слабыми, жалкими и ничтожными. Такими, какими они и являются. Хотя Чимин обязательно бы поспорил с ним, от чего Юнги лишь хмыкает про себя и ухмыляется, представляя, как мальчишка бы яростно доказывал ему, что тот не прав и люди гораздо сильнее, чем кажутся. Вот только, пожалуй, уже давно пора было бы смириться с тем фактом, что люди проиграли и теперь лишь влачат жалкое существование. Но поди ж ты, смотрите-ка, всё ещё выживают, и Чимин тому явное доказательство. Юнги снова хмыкает, впиваясь в самджан пристальным взглядом, от которого у Чимина по спине бегут толпы мурашек. И ведь так каждый раз! Каждый грёбаный раз!..       Чимин вспоминает не сразу, но неотвратимо, что с ним на рынок припёрся ещё и Юнги. Не то чтобы тут его хорошо знали, да и видели с ним вряд ли. Однако Чимину становится совсем неловко. Ещё ему становится неприятно от этого пристального взгляда, что устремлён на него. Будто бы его оценивают с головы до ног как товар на прилавке. И он чувствует себя жалким — бледной молью и ничтожным человечишкой. Который не достоин такого как Юнги. Да и жизни в принципе тоже. Чимин неуверенно ведёт плечом и неприятно морщится, будто лопатки покалывают тысячи иголок: от этого взгляда так всегда бывает. Но он не намерен оборачиваться и показывать, что ему неуютно. Показывать слабости без какого-либо на то повода в защищенной части города — это чересчур много и слишком большой подарок от Чимина для Юнги. Он, Чимин, и так на сегодня перевыполнил план, доставив тому наслаждение от созерцания своей беспомощности. А быть вечной «девой в беде» его совершенно не прельщает. Хотя помощь Юнги оказалась как нельзя кстати. Этого отрицать не выходит.       Чимин наворачивает круги по маленькой площади и тщательно приценивается к товарам. То морщится, то хмурится, то недовольно поджимает губы, стоя у палаток и лотков с продуктами. На город уже давно опустились сумерки, и уже давно пора бы идти домой, но Чимин всё ещё шарахается туда-сюда, словно оттягивая момент истины. Юнги же ещё бесцельнее шатается где-то рядом, постепенно начиная злиться и ворчать. Но Чимину побоку. В конечном итоге, того никто не заставлял заключать с ним контракт, а потому пусть теперь отдувается, раз взялся. И он удовлетворённо хмыкает, когда Юнги закатывает глаза и ворчит громче. Тем не менее Чимин всё-таки останавливается у одной палатки, чтобы поболтать с приятной женщиной в летах и поделиться новостями, а заодно и узнать что-то новенькое для себя. В целом, эта женщина чуть ли не единственный человек, который относится к нему достаточно хорошо, чтобы обделять её своим вниманием. Ведь в принципе это то немногое, чем Чимин в силах поделиться с окружающими: своим временем и вниманием. И тем самым весьма и весьма ценным, потому что эти вещи назад уже не вернёшь.       — Кстати, сынок, в том фургончике, — женщина указывает на маленькую пекарню, в которую иногда привозят что-то ещё из более крупных, — привезли твои любимые сдобы.       Чимин кивает и мило улыбается ей:       — Спасибо. Буду знать, — и прощается, всё так же натянуто улыбаясь.       Он отворачивается, что-то бубнит себе под нос, вздыхает и идёт в другую сторону. Юнги, всё же наблюдавший за ним краем глаза, вопросительно смотрит на Чимина, а когда тот ловит его взгляд, направленный на него, то снова вздыхает, закатывает глаза и отрицательно мотает головой. Юнги его не понимает и хмыкает.       — И всё-таки? — подходя к Чимину, неуверенно усмехаясь, тянет Юнги, вопросительно изгибая бровь.       — Мне тебе опять начать объяснять, что у меня нет денег сверх необходимого? — огрызается Чимин, зло скалясь, и тут же хмурится, снова отворачиваясь.       Чимин отходит на пару шагов и поджимает губы пуще прежнего, прижимает к себе покупки и нахохливается как взъерошенный воробей, ожидая неизвестно чего: то ли насмешки, то ли едкого комментария, которыми Юнги разбрасывается, даже не задумываясь. Однако Юнги только и остаётся, что также недоумённо уставиться на парнишку, что-то для себя решая в итоге.       — Пошли. — Юнги тянет его за рукав в сторону фургончика-пекарни, но Чимин сопротивляется, будто не хочет даже приближаться к нему по какой-то неведомой причине. Но Юнги непреклонен и не оставляет тому выбора, как наконец-то перестать упираться и пойти за ним. Тем не менее он всё ещё возмущён и не желает так просто сдаваться на милость этого грёбанного демона.       — Ну и зачем ты меня туда тащишь? — шипит недовольно Чимин, выдёргивая из цепких пальцев демона свою куртку и выворачиваясь из его хватки.       — Затем, чтобы купить тебе те булочки? — радостно усмехается Юнги. Хотя лучше бы этого он не делал, думает Чимин. «Улыбочка больно маньячная, хоть и до неприличия...» — Чимин не хочет додумывать эту идею и мотает головой. — Ты же ведь хочешь, разве нет? Я сделаю всё, что ты хочешь, потому что я люблю тебя.       Юнги продолжает улыбаться, а Чимин давится воздухом и хочет провалиться сквозь землю. Не то чтобы его прям смущали такие признания [на самом деле, да, но кто ж признается в этом?], просто трепаться на площади и так громко — неприлично по мнению самого Чимина. А демону, кажется, глубоко насрать на все нормы и приличия. Парнишка сдавленно выдыхает и заламывает руки, нервно перебирая в пальцах то шнурок от куртки, то край растянутой кофты. Ему хочется, очень сильно хочется, огреть Юнги чем-нибудь тяжёлым по голове. Желательно очень больно и очень травмоопасно. Чтобы больше не повадно было. Но под рукой ничего нет, кроме холщовой сумки с дорогими сердцу продуктами. Юнги же не оценивает этого спектакля и, развернувшись на пятках, уверенно идёт к пекарне. У Чимина просто нет никаких вариантов. Вообще. Ему ещё до дома надо как-то добраться. А без Юнги он эту дорогу вряд ли осилит. Поэтому, несмотря на все душевные метания, разум побеждает, как и здравомыслие. В конце концов, когда мир совсем не доброжелателен к тебе, иногда приходится жертвовать своими принципами и поступать рационально, вопреки морали.       Юнги осматривает небольшую витрину с разными хлебобулочными изделиями. Не сказать, что они его привлекают. Но Чимину нравится. А потому он лишь удивлённо моргает и переводит взгляд на парнишку, вскидывая брови и ожидая, когда тот скажет, чего он хочет. Чимин тушуется под этим вопросительным взглядом: ему неловко чуть более, чем полностью. Он мнётся и стремается под подозрительным взглядом уже самого продавца, не зная, как поступить: выбежать сразу или подождать, пока Юнги купит, а потом уже сбежать под предлогом срочности. И вообще, поступает ли он в данный момент правильно? Тем не менее он всё-таки тыкает в те булочки, которые он особенно любит, и бормочет, что одной будет достаточно. Но то ли Юнги не слышит его, то ли не разбирает его бубнёж, то ли просто как обычно его не слушает, но покупает ему сразу несколько штук, а заодно ещё берёт сверху пару эклеров.       И Чимин действительно хочет провалиться под землю. Настолько, что разглядывает носки своих ботинок и ощущает, как предательски горят щёки. Благо, там, внизу, его уже давно и определённо ждут. Поэтому горячий приём обязательно обеспечат. Он в этом не сомневается.       Выходя с маленькой площади, Юнги выглядит довольным и удовлетворённым донельзя. Как будто пару планет спас, а то и всю Вселенную разом. Он сверкает и светится, как начищенный до блеска медяк, в отличие от угрюмо плетущегося чуть позади Чимина. Тому такие поворотные повороты совершенно не нравятся, и он проклинает [опять и в который раз] собственное эго, которое не дало ему тогда отказаться от кымганго. «А ведь стоило бы... — корит себя Чимин и клянёт на чём свет стоит. — Стыдно...» А ведь это всего лишь пара каких-то булочек, и в принципе переживать не о чем. Но Чимину почему-то совестно и неприятно: будто бы он выпросил их ни за что или, и того хуже, отобрал у Юнги. «С другой стороны, — Чимин поднимает голову и недоверчиво вглядывается в идущего рядом Юнги, — у такого попробуй отними что-нибудь. В раз голову откусит и даже не постесняется». Поэтому он продолжает смущённо-подавленно жевать свой эклер, бредя в сторону метро вместе с тем.       Они идут до метро молча, держась близ друг друга. Они не стараются сделать это осознанно, скорее наоборот, бессознательно, не противясь ему. У них нет чёткой цели сблизиться, стать единым целым. Они лишь потворствуют своим внутренним желаниям, которые признавать совсем не хотят. Или, по крайней мере, не осознают их. Иногда они бегут от особенно назойливых теней и нечисти. Иногда они не отпускают руку друг друга, словно боясь, что второй исчезнет или потеряется. Иногда Юнги будто бы просто так берёт Чимина за руку и задумчиво поглаживает большим пальцем его запястье, вкладывая в это неосознанное движение чуть больше, чем он хотел бы даже с кымганго. Это словно откровение зажатого в тиски сердца. Что оно ещё не мертво. Что оно ещё трепыхается. Что оно умеет чувствовать. Что оно далеко не чёрство. И Чимин с замиранием ловит это прикосновение, заходясь внутренне истерикой: «почему?! Почему ты так делаешь? Что тебе надо от меня? Какого чёрта ты творишь?!» Внешне же Чимин только кусает губы, иногда слегка задерживает дыхание и поглядывает на своего личного демона растерянно-недоверчиво. Впрочем, как и всегда до этого. А Юнги порой отдёргивает руку спустя слишком продолжительное прикосновение, когда становится совсем невыносимо видеть подозрительность и недоверие в родных-чужих глазах.       Добежать до метро становится почти испытанием. Не только для Чимина: ему-то как раз, может быть, и проще всего было. А Юнги готов наведаться и проклясть Небо ко всем чертям собачьим. Оказывается, слишком давно он не откликался и ещё дольше не видел Чимина, чтобы теперь строить из себя безразличного. Ведь ему-то есть дело до того, что происходит с самджан. Пусть даже и из-за кымганго.       «Всего лишь...» — бредовая идея… кого?..       Садятся они в ярко-освещённый вагон немного уставшие и запыхавшиеся. Чимин не может сказать, что натерпелся страху, но дурацкие тени его беспокоят даже рядом с Юнги. Они агрессивные и кидаются на него с таким рвением, что многие им бы позавидовали. И это всё равно страшно. Даже спустя много лет. Даже если внешне Чимин будет оставаться невозмутимым [хотя получается из рук вон плохо, поэтому Юнги усмехается всегда, а иногда ещё и паскудно ржёт. Ему-то что?], то внутренне он обливается холодным потом, трясётся как осиновый лист на ветру, у него потеют ладошки, а по спине бегут мурашки, что хочется передёрнуть плечами. Потому что страшно, ужасно страшно. Омерзительно. Гадко. Тошнотворно. Да так, что пробирает все внутренности до самых костей и грозит вывернуть наизнанку от потрясений. И хотя Юнги рядом, это не всегда спасает от воспоминаний. Чимин невольно сглатывает, нервно выдыхая. Он прикрывает глаза и откидывает голову на жесткую и абсолютно неудобную спинку сидения, сползая вниз. Но чужой руки из своей не выпускает, будто иначе потеряет связь с реальностью. В целом, может быть, это и есть та самая правда.       Пустой вагон, не считая пары человек, таких же, как они, мерно раскачивается, усыпляя тактом бдительность своих пассажиров и их самих заодно. Чимин медленно сползает со спинки сидения и пристраивает голову уже на плече Юнги. Тот едва заметно дёргается, но не успевает разбудить задремавшего паренька, вовремя спохватившись, что вообще-то они в метро и едут до станции Чимина. Юнги задумывается, что же такого произошло, что он вот так позволяет ездить на себе, как вздумается этому взбалмошным ребёнку. Не только сегодня. Но и до этого. И ещё раз до этого предпоследнего. Добираясь в итоге до самой первой их встречи. Мысли перетекают из одной в другую, преобразуясь, разделяясь, сливаясь воедино и наконец смешиваясь, порождая нестройный хор, который Юнги совсем не рад слышать. Разобраться бы во всём этом без него. Да только что толку?       Доезжают они без происшествий. Даже подозрительные люди не особо беспокоят Чимина, и он заспано и вяло трёт глаза, зевая во весь рот. Но идти осталось уже совсем немного, и Чимин ждёт не дождётся, когда можно будет совсем расслабиться и завалиться спать. Однако когда они доходят до дома Чимина, их ждёт пренеприятный сюрприз.       Дом Чимина находится в десятке минут ходьбы от станции метро. Это в целом совсем недалеко. Несколько кварталов вверх по не слишком оживлённой, а в это время вообще пустой, и узкой улочке. Пара коротких перебежек от группы низкопробной на взгляд небожителя нечисти, которых Юнги бы предпочёл перебить, но лишь плюёт в сторону и морщится на шипение «потом, не здесь, не сейчас», потому что — Чимин. И минуты неловкого молчания и топтания возле лестницы, ведущей в полуподвальное помещение, где и находится квартирка последнего. Тем не менее, когда Чимин всё-таки хочет что-то сказать и уже подаётся вперёд, намереваясь поблагодарить и попрощаться, Юнги хмурится и говорит, что доведёт до двери. Вот здесь-то они и натыкаются на сюрприз.       Чимин удивлённо хлопает глазами первые пару секунд, спустившись вниз. В закутке, где находится дверь его квартирки [скорее чего-то вроде неё, ибо это всего лишь небольшое помещение, которое когда-то было чем-то другим], висит натянутая несколько раз между стен верёвка со множеством громыхающих консервных банок, какого-то мусора, разбросанных повсюду трав и парочка голов куриц. Чимин ожидаемо морщится и устало вздыхает. Он со смирением на хмуром лице отодвигает всё это убранство в сторону, отшвыривает ногой головы куриц куда подальше, приподнимает верёвки, чтобы пропустить Юнги. Но тот сам лишь хмурится и оглядывает «издевательство». Нет, курица — вполне действенное средство от демонов, даже удивительно, что кто-то до этого додумался, только это всё равно выглядит по-идиотски и неблагодарно.       — А может их того, а?.. — Чимин растерянно оборачивается на голос Юнги и не до конца понимает, о чём речь. — Ну убить этих придурков, может?       — Ч-что?.. Нет! Не надо. — Полошится Чимин, как будто Юнги предлагает ему извести на корню всех святых угодников. — Это всего лишь люди, они… Ну... Безобидные в каком-то смысле.       И качает головой ещё раз, снова и снова устало вздыхая:       — Это лишнее. Правда. Они просто запутались.       Юнги же абсолютно не согласен с Чимином и считает, что как раз-таки эти идиоты могут сами кого хочешь извести и глазом не моргнуть. И защищать таких нет никакого смысла. Равно как и помогать им, неблагодарным тварям. Но всего лишь молчит в ответ и заходит следом за ним, прикрывая дверь.       — К тому же, — философски замечает Чимин, разуваясь, — банки могут сослужить хорошую службу: они будут громыхать, когда кто-нибудь попытается ко мне влезть. От настоящих воров, конечно, не защитит, но от мелких хулиганов, думаю, вполне.       С этим у Юнги поспорить не получается ни под каким предлогом, а потому он лишь одобрительно хмыкает и по-хозяйски устраивается в стареньком кресле в комнате, оглядываясь по сторонам. Со времени его последнего визита здесь ничего не изменилось: всё также небольшое пространство единственной комнаты заставлено мебелью, об которую порой спотыкается даже сам хозяин квартиры; маленькие окошки почти под самым потолком занавешены легким тюлем; а ниша, где стоит кровать, всё также не отгорожена от общей комнаты. Разве что только покрывало на самой кровати сменилось и добавилась ещё одна подушка на ней. Ну и, может быть, кавардак на рабочем столе Чимина стал чуть меньше, чем до этого. В остальном же всё то же самое, что и раньше: серость, унылость, упадничество. Хотя Юнги судить не может, у него-то самые настоящие хоромы в высотке, а не подвал и пара десятков квадратных метров.       Чимин за это время успевает стянуть куртку, переобуться и зайти в комнату. И закатить глаза от наглости, видя, как Юнги закидывает ноги в ботинках на низенький кофейный столик.       — Наглый демон, — шипит Чимин в его сторону.       — Вообще-то, небожитель. Попрошу заметить, — назидательно и в тон отвечает Юнги, вздёргивая палец к потолку.       Но Чимин предпочитает пропустить это мимо ушей и удалиться на кухню, чтобы разложить продукты и поставить чайник на конфорку. Чай с мятой и мелиссой сейчас ему точно не повредит. Однако остаётся ещё одна проблема, с которой бы он хотел распрощаться на ближайшие несколько часов. Желательно не меньше двенадцати. Предпочтительнее ещё больше. Поэтому он возвращается в комнату, желая вытолкать непрошенного гостя восвояси.       — Вообще-то, это мой дом, а не твой, — учительским тоном заявляет Чимин Юнги, сбрасывая его ноги со столика, и хмуро смотрит на него в упор. Юнги же всего лишь приподнимает бровь и складывает ногу на ногу, будто не понимая намёка. — Будь добр вести себя прилично в гостях и не складывать грязные ботинки свои на столы! И, вообще, тебе не говорили, что, проходя в дом, нужно разуваться?!       — Не то чтобы у небожителей это было обязательным. Ты же знаешь…       — Нет, не знаю! И ты не там, а здесь. И поэтому тебе следует вести себя соответственно, — не унимается Чимин.       — И ты ждёшь, что я спрошу у тебя, что я должен сделать?.. — раздражённо переспрашивает Юнги, указывая на свои ноги.       — Хотя бы.       — И даже если и так, мне-то какая от этого разница, а? Не подскажешь? — усмехается Юнги и притворно благостно прикрывает глаза на мгновение. Но почти сразу же его дёргают за куртку, заставляя подняться.       — А вот и есть. И первое, что ты сделаешь, как воспитанный человек, это уберёшься из моего дома, потому что тебя вообще-то никто не приглашал!       Чимин пыхтит и пихает Юнги то в бок, то в спину. Сам спотыкается о мебель, но не перестаёт упорствовать. Потому что в общем и целом его бесит эта наглость демона, небожителя, да хоть самого дьявола во плоти. Чимину без разницы. Но уважать чужие границы и личное пространство следовало бы. Ещё Чимина бесит, что он никак не может понять, что же ему делать со всем этим. И с кымганго, и с предназначением, и с собственными метаниями. А присутствие здесь, в его личной маленькой обители, Юнги никак не помогают успокоиться и подумать обо всём. Он лишь ещё больше запутывает Чимина одним своим взглядом, не говоря уже о большем, вроде прикосновений и этих дурацких выходках «сделаю всё, что захочешь».       Что это такое? Зачем оно ему? Почему всё так?       Чимин отчаянно хочет разобраться во всём.       — Так что веди себя прилично! — заканчивает Чимин отповедь, и его раздражение выходит из-под контроля, заставляя толкать Юнги к выходу ещё активнее.       Однако Юнги в итоге застревает где-то в проходе прихожей и не собирается сдвигаться с этого места. Вообще-то ему неприятно, что его вот так выгоняют [и это мягко сказано!], и он разворачивается к парнишке, чтобы и самому высказаться на этот счёт. Но когда он оборачивается, то видит лишь опущенный в пол взгляд и сжатые кулаки, будто тот отчаянно борется с собой. И Юнги, к слову, тоже злится в ответ. Потому что не понимает, что от него хочет Чимин: то он зовёт его, то тут же пытается прогнать. На нём ведь этот дурацкий кымганго, и он себе не хозяин вовсе. И это тоже ужасно бесит. Потому что ему больно, но он всё равно готов его любить даже с такими заморочками и закидонами. И пусть так, пусть больно, но без него всё ещё больнее.       Юнги смотрит на Чимина, давит в себе желание ответить агрессией на агрессию. Давит желание сорваться в конце концов и высказать всё, что наболело. Потому что похоже, что тому без разницы…       — Уходи, — тихо просит Чимин, и это становится последней каплей на сегодня. У Юнги терпение не резиновое, да и самообладание тоже не железное.       — Прекрасно! Просто отлично! — зло бросает напоследок Юнги и растворяется в воздухе клочком сизого тумана.       И оставляет Чимина в тихой, почти неуютной и полутёмной квартирке одного. Чимину это нужно. Нужно остаться одному и в то же время необходимо его присутствие. Потому что с ним он чувствует себя защищёно вопреки всякой логики, но и рядом с Юнги находиться тоже опасно и неприятно из-за навязанной любви. И как со всем этим быть, Чимин совершенно не в курсе.