redemption/remedy

Чтобы ни случилось, я не отпущу тебя. Обещаю. Я стану лучшим человеком для тебя.

      Чимин остаётся в тихой, почти неуютной и полутёмной квартирке один. Ему это нужно. Нужно остаться одному и в то же время необходимо присутствие кого-то. Кого-то одного. Кого-то одного конкретного. Потому что рядом с ним он чувствует себя защищёно вопреки всякой логики, но и одновременно с этим находиться с ним опасно и неприятно из-за навязанной им же самим, Чимином, любви. Он не называет его имя даже про себя, не говоря уже о том, чтобы произнести его вслух. Будто бы боится чего-то. Будто бы, если он его поименнует, случится катастрофа. Возможно, это так и есть, конкретно для Чимина: произойдёт что-то ужасное с ним, он перестанет осознавать, что есть реальность, а что — лишь его фантазия. Чимин встряхивает головой и натуженно жмурится, впиваясь ногтями в ладони, чтобы отогнать морок и привести мысли в порядок. Хоть какой-нибудь относительный порядок.       Как со всем этим быть, Чимин совершенно не в курсе.       Понять себя всегда нелегко. Ещё труднее, когда принять то, что есть в душе, не получается. Смириться с уже существующим и пустившим корни тоже не выходит. Чимин застревает где-то на стадии отрицания и гнева с самого начала. Ему трудно. Ему невыносимо. Ему в конечном счёте больно. И это порождает заведомо провальные мысли. Которые из раза в раз лишь выворачивают душу наизнанку. Но никак не помогают справиться…       Переступить границу торга Чимину не удаётся ни при каких обстоятельствах. Потому что торговаться с собой не то чтобы он не привык, скорее потому что иначе придётся во многом сознаться. И ему тоже. А не только себе (хотя себе, наверное, сложнее: мы, люди, очень любим заниматься самообманом — Чимин тоже не исключение). И сознаться придётся ещё и потому, что удержать в себе уже не получится: это обязательно потребует выхода, как ни сдерживайся. А допустить такое, значило бы признать своё поражение и капитуляцию перед ним — перед демоном. К таким свершениям Чимин никак не готов. Ни сейчас, ни потом. Даже под дулом пистолета, страхом смерти или новым апокалипсисом всего мира.       В итоге, не то чтобы Чимин смиряется. Скорее снова откладывает принятие решения в долгий ящик. Ведь так проще: сделать вид, что ничего не было, и ничего не решать. Хотя по сути это тоже есть решение — остаться на одном месте вместо выбора между одной тропинкой и другой. Но это никак не торги и даже не депрессия. Это что-то совершенно отличное от.       Иногда Чимин злится. Злится до такой степени, что наорал бы на него, если б мог. И если бы позвал. Но он не зовёт. Тем более специально. Чтоб наорать. «Велика честь...» — для кого только непонятно совершенно. Поток сознания, который подкидывает ему то одно то другое, он тоже пытается заткнуть и переключить на что-то более важное. Только ничего такого не находится, а потому и страдает. Иногда даже откровенной хренью.       Юнги появляется внезапно. Пожалуй, даже слишком внезапно, чтобы успеть для начала испугаться, потом удивиться, а затем уже треснуть его чем-нибудь тяжёлым. Например, табуреткой по голове. Однако Чимин успевает это всё сделать, но только чуть позже, когда осмысливает, что Юнги стоит посреди комнаты [снова в своих ботинках на ковре… убить бы мало!..]. Первое, что хочется сделать Чимину: плюнуть тому в морду, а потом двинуть по яйцам. Желательно, как можно больнее. Но до этого дело не доходит, потому что Юнги вскидывает брови и начинает скабрезно лыбиться. И вот тут Чимин понимает, собственно, почему.       Он стоит почти в чём мать родила, нагнувшись к упавшему на пол, злосчастному полотенцу. Он стоит почти что раком, придерживая второе, откровенно сползающее, полотенце. Сползающее с задницы, мать его так через колено. В принципе-то, ему вообще-то нечего стесняться: он дома и к тому же один. Теперь, правда, уже не совсем один, но до этого был один и никого совершенно не ждал! Наорать на этого засранца-мудозвона хочется пуще прежнего — Чимин это признаёт как никогда. И он всё-таки не собирается сдерживаться. Потому что не хочется.       — Какого… фига ты заявляешься вот так вот?! — вопит Чимин почти на ультразвуке так, что Юнги бы смело звуковой волной, если бы Чимин обладал подобной силой.       Но Юнги сначала вытягивается в лице и чуть отстраняется, а затем лишь усмехается, продолжая разглядывать Чимина, и никак не реагирует на его возмущения. А Чимин продолжает разоряться.       — А что такого-то? — вальяжно всё ж таки отзывается Юнги в перерыве где-то между, когда вопли ненадолго стихают. Но Чимина, кажется, это заводит по новой, и он бесится пуще прежнего.       — Что значит «что такого»?! Это как вообще называется? Это самая натуральная наглость и верх неприличия! Как так можно?! Ты вообще хоть знаешь, что такое «приличия» и с чем их едят?!       — А с чем их едят? — искренне интересуется Юнги, скрещивая руки на груди и слегка подаваясь вперёд. Благо их разделяет целый кофейный столик и целое кресло: ожидать резких действий от Чимина не приходится, а если и придётся, то тот сам же в первую очередь и споткнётся об наставленные то тут, то там предметы мебели.       Чимин ненадолго зависает от вопроса, но почти сразу реагирует:       — Это было метафорическое сравнение!       — Да-да, я уже понял, — Юнги примирительно поднимает ладони, чуть прикрывая глаза и всё ещё ухмыляясь. — Ну так что? Тебе ширмочка нужна? Или нет?       Чимину бы опешить от таких перемен, но он всё ещё переваривает ситуацию и пытается найти из неё выход: все пути отступления перекрыты этим проклятущим небожителем, который двигаться с места, кажется, даже не собирается. Поэтому, прижимая к себе оба полотенца, насупленно кивает и всё ещё озирается по сторонам в поисках, куда бы в итоге свалить от незваного гостя. Юнги же, всё также не двигаясь с места, поднимает руку и щёлкает пальцами, согласно кивая в ответ. И в тот же момент между нишей, где стоит кровать, и остальной частью комнаты появляется ширма в японском [вроде бы, Чимин не уверен в своих познаниях] стиле, от чего он стоит с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, созерцая новое приобретение.       — А оно не может быть чуть-чуть поменьше? — не соображая, ляпает первое пришедшее в голову Чимин, продолжая всё также пялиться на ширму.       — Да. Пожалуй, ты прав, и сюда надо что-то поменьше размерами, — внезапно и учтиво соглашается Юнги, ещё раз поднимая руку и снова щёлкая пальцами. И тут бы Чимину вообще-то запаниковать, но…       Чимин снова моргает, не успевая отреагировать на происходящее, только лишь открывает в немом звуке рот, и вот уже на месте той ширмы стоит другая: чуть меньшего размера, но не по высоте, а в ширину, и с чуть другим рисунком. Но этот рисунок Чимину нравится даже больше: он, рисунок, представляет собой цветущую сакуру, выполненную в чёрном и ярко-красном цвете; ствол дерева, с одной стороны, выглядит неказисто кривоватым, но с другой — очень реалистично показанным, а яркие и редкие цветы создают потрясающий контраст между чернотой ствола и белизной ткани, на которой выполнен рисунок. Чимин медленно приближается к ширме и завороженно разглядывает, даже хочет трогать её, будто полагая, что та является всего лишь его воображением. Но нет, она вроде бы настоящая и такая же материальная, как и он сам. Он даже забывает про находящегося в комнате Юнги, так он поглощён новым предметом мебели.       Юнги с долей самодовольства наблюдает за реакцией Чимина, за его удивлением и, кажется, даже потрясением. Ему приятно, что он смог впечатлить того, заставив наконец-то распрощаться с этой грубой маской вечного недовольства и постоянных огрызаний в его сторону. В конце концов, ему бы тоже хотелось, чтобы Чимин с ним обходился также, как и с другими, окружающими его людьми. Разве он не заслужил такого же отношения к себе? Впрочем, Юнги умышленно замалчивает, что вообще-то он небожитель, да и от демона отличается не таким уж и многим. Но кому какая разница? Разве это что-то меняет для них с Чимином? Разве он не достаточно любит мальчишку, чтобы заслужить хоть капельку хорошего к себе отношения? Юнги слегка кривится этой мысли и даже хмурится, продолжая наблюдать за самджан. Который, к слову, кажется, забывает даже про едва держащееся на бёдрах полотенце, не говоря уже обо всём остальном.       Сказать, что Чимин потрясён, значит ничего не сказать. Он под впечатлением от того, какую ширму тот отыскал [а отыскал ли? Чимину не хочется об этом думать] специально для него. Она кажется Чимину самой прекрасной: именно такой, какую он хотел бы себе. Он даже забывает, что вообще-то стоит почти в неглиже, да ещё и перед кем. Он ещё внимательно рассматривает обновку и подходит к ней ещё ближе, протягивая руку и осторожно касаясь её, оглаживая как драгоценность самыми кончиками пальцев, будто бы она обязательно должна исчезнуть, как только он до неё дотронется. Но нет. Она действительно настоящая. Материальная. Её можно потрогать. Прикоснуться. Подвинуть. В голове Чимина тут же раздаётся щелчок, после которого он приходит в себя.       — Где ты её взял?! Верни сейчас же на место! — вопит Чимин, уставившись на оторопевшего от напора Юнги.       — Что?.. В каком смысле? Нет, в самом деле, что тебя опять не устраивает?! — Юнги приходит в себя достаточно быстро, чтобы встать в оборонительную позу, уперев руки в бока, и начать отбрехиваться. В конце концов, Юнги соображает ничуть не хуже и уж никак не медленнее Чимина. — Ты же сам захотел себе ширму!       — Да, но… — на этот выпад Чимину ответить нечего: он хотел ширму, он её получил.       — В таком случае не вижу ни одной причины, чтобы ты был недоволен. И тем более так накидывался на меня!       — Но всё равно!.. — продолжает вопить Чимин.       — Ничего не хочу слышать. Тебе она нужна была? Нужна. Так что вопрос снят.       Чимин хмурится и, оглядывая своего визави, недоверчиво хмыкает.       — Считай, что она была никому не нужна. Тем более, что это действительно правда. Так что она никому не нужна, а тебе нужна. Поэтому наслаждайся, — в тон ему фыркает и Юнги.       Не то чтобы Чимин сдавался без боя, но смысла спорить о способах доставания вещей из ниоткуда он не видит. Всё-таки приходится признать, что об этом Юнги знает чуточку больше него самого. Да и ширма ему действительно кажется подходящей. Поэтому Чимин с неохотой признаёт, что он хотел бы её оставить себе. Пусть и таким способом. Так что он скрывается за ней, предварительно бросив недовольный взгляд исподлобья на Юнги. Который в свою очередь снова хмыкает в ответ на этот взгляд.       Когда Чимин скрывается за ширмой, Юнги ещё пару минут стоит с видом глубоко оскорблённого, униженного и обиженного человека, но почти сразу сдаётся и направляется к нише. Не то чтобы он в самом деле желал поподглядывать, но так хочется ещё немного посмотреть на раздетого Чимина, что Юнги просто не может устоять на месте. Поэтому он заглядывает, ухмыляясь своим мыслям. И не то чтобы он был прожжёным пошляком, но есть некоторая прелесть в таких вот простых фантазиях. И Юнги расслабляется, представляя…       И вот, видимо, зря. Очень зря.       Почти в ту же секунду в лицо Юнги прилетает скомканная футболка Чимина. Абсолютно точно это не та реакция и не то действие, на которые Юнги надеялся. Совершенно. Юнги на это возмущённо шипит, сдирая с лица брошенную футболку и обиженно зыркает на мальчишку. Который в свою очередь возмущённо смотрит на Юнги, прижимая к себе вторую, другую футболку, будучи уже одетым по пояс.       — Вообще-то в этом и был весь смысл ширмы! — то ли возмущённо, то ли обиженно выдаёт Чимин после недолгих переглядок. — Она нужна была, чтобы избавиться от твоего назойливого внимания!       — Назойливого?! Это я-то назойливый?!! — от возмущения Юнги аж давится воздухом. Такого ему в лицо ещё никто не заявлял. А если и заявляли, то тут же и огребали по самое небалуй. — Вообще-то, — передразнивает Юнги Чимина, — это ты сам сделал со мной. Так что не моя вина, что я такой назойливый.       И Юнги снова тянет руку вверх, чтобы показать кымганго, от которого, кажется, одни только проблемы. Это перестало бы быть проблемой, если бы Чимин снял с него эту дурацкую штуковину, что заставляет сердце демона обливаться кровью и сжиматься в стальных тисках от каждой обидной мысли в сторону Чимина или опасности, что тому грозит. Всё же ведь стало бы лучше, если бы только Чимин захотел с него снять кымганго.       Стало бы ведь?..       Но этот молчаливый вопрос висит между ними уже давно. И ответа на него никто не знает. А потому молчат оба. Так что Юнги лишь выдыхает сквозь крепко сжатые зубы, поджимает губы, опуская взгляд в пол, и хмыкает чему-то своему. А затем попросту растворяется в воздухе сизым облачком с запахом озона. Но напоследок выглядит очень подавленным и обиженным, почти надувшимся как индюк, оставляя Чимина вот так вот — стоящим в комнате с едва натянутой футболкой.       Чимин даже чувствует за собой вину в этом нелепом споре.