this is your kingdom

Два отрывистых стука в дверь тренерского офиса будят в груди такое сильное чувство дежавю, что Гарет не сразу идет открывать, подсознательно чувствуя надвигающийся шторм, желая оттянуть его, и сам же ругает себя за жалкое малодушие. За ошибки и собственные слабости надо платить, и, если он не готов сейчас — пора признать, что он и не будет. У Гарри влажные после душа волосы, опущенные плечи, словно он хочет казаться ниже, чем он есть, и тяжелые тучи в глазах. Он выглядит сломленным, больным. Гарету его обнять хочется немедленно, инстинктивно, чтобы из него ушла хотя бы часть этого напряжения; обнять, как он привык делать. Но он уже не уверен, что это хорошая идея. — Можно? — Гарри, ты что-то хотел? В ответ на формальный тон Кейн стреляет коротким взглядом и рубит сплеча: — Ты смотришь на меня. Гарет сглатывает, отводит глаза. За окном фырчит чья-то машина и слышны удары по мячу, сквозит прохладой и скорым ливнем… здесь в комнате Гарри стоит близко, только руку протяни, и смотрит на него так, что в груди тянет. И в тот раз тоже. — Я ваш тренер, Гарри. Конечно я смотрю на вас. А теперь, если ты позволишь… — Нет, ты смотришь на меня. Постоянно. — Гарри… Тот шагает ближе, словно мысли читая, закрывает путь к отступлению. — Не отрицай. Гарет мельком думает, что именно это сделать тяжелее всего. Перестать отрицать, что смотрит, что думает. Перестать отрицать тот факт, что та ночь не была ошибкой или слабостью: с Гарри и не могло всё остаться просто, не с ним. Оно тлело давно, как подземные руды — подпитывалось объятиями и словами, восхищением и безграничным доверием — и рано или поздно, в России или нет, все равно полыхнуло бы, сгорело к чертям от одной искры. Он протягивает руку, и Гарри без возражений позволяет коснуться собственной щеки, прочертить большим пальцем линию скулы, сам склоняет голову, ластится послушным псом. Саутгейт думает, что, когда он соглашался стать главным тренером национальной сборной, его предупреждали — этот пост и более стойких ломал. Но никто не предупреждал его о льнущем к его руке двадцатипятилетнем парне с упрямым взглядом. Никто не предупреждал его о Гарри. В конце концов он тоже не железный. И у него действительно плохо с завершениями. Поэтому он шепчет еле слышно, чувствуя, как бьется судорожно под его пальцами жилка на шее внешне спокойного Кейна: — Смотрю, конечно, смотрю. Ты же мой. Ты мой Гарри. Иди сюда. И — когда Гарри прижимается к его губам горячим ртом, мягко, просяще, когда он жмурится отчаянно, словно то, чего он боялся больше всего, не случилось, когда напряжение стекает с него с первыми гаретовыми прикосновениями, оставляя лишь разгорающееся под кожей пламя — окончательно перестает отрицать.