Inexperienced

      — Да ты придурок, блядь, это же просто! — уже изнемогал от ярости Кацуки, тыкая пальцем в учебник. В голову Эйджиро ну никак не хотели помещаться хоть какие-то знания, будто у него к ним был иммунитет. Ну или образ одного взрывного парня вытеснял всё, что было только что прочитано — тут уж разобраться почти невозможно. — Повторяю для особо одарённых, блин!..       Бакуго, как ни странно, в плане обучений Киришимы почему-то совершенно не изменился. Он всё так же на него кричал, всё так же грозил убить к чертям собачьим, если тот вдруг что-то посмеет забыть. Мягче он не стал. Киришима был ему за это благодарен, потому что кроме как такими силовыми способами его заставить нормально учиться было невозможно. К тому же когда Кацуки окончательно зверел, а зверел он быстро и качественно, то придвигался к Эйджиро максимально близко и даже иногда зарывался пальцами в волосы, чтоб приблизить его к книге, уткнув в оную лицом. Сказать, что у Киришимы от прикосновений к его уже вымытым и опавшим волосам, мурашки по всему телу ходили табунами — ничего не сказать. Он даже думал, что ну нафиг что-то запоминать, лишь бы к нему больше прикасались эти грубые ладони.       — Тебе чё, холодно? — внезапно спросил Бакуго, хватая Киришиму за волосы и заставляя откинуться назад и посмотреть в свою сторону.       — С чего ты это решил? — не понял тот, а затем быстро отвёл взгляд.       — Да у тебя вся шея в гусиной коже. Не, можно закрыть окно, но мы тогда здесь задохнёмся, — Кацуки задумался. — А ещё ты снова красный. Бля, да чё с тобой? Ты учиться собираешься, не? — и вынул руку из красных, уже порядком спутанных волос.       Эйджиро поджал губы. Ответить, что сейчас едва сдерживает стоны от удовольствия? Нет, его за это обязательно поколотят. Сказать, что холодно? Соврать, ведь ему было даже более чем жарко. Что вообще стоит ответить? Он не имел ни единого понятия.       — Всё нормально, я попытаюсь это понять, — он улыбнулся, зажмурился и уткнулся в книгу.       — Ну уж нет, — пробубнил Бакуго в ответ и каким-то слишком быстрым и стремительным движением притянул Киришиму к себе. — Может, тебе попросить помощи с учёбой у Яомомо? Или у кого там ещё, кто там умный хоть немного… — он перевернул парня так, чтобы тот не плечом в него утыкался, а затылком, после чего зафиксировал в едва ли не стальных объятиях. — Вот просто смотри, у тебя на меня ну какая-то странная реакция. Сидишь, краснеешь, мурашками покрываешься, сейчас напрягся и едва не дрожишь. Не, я, конечно, всё понимаю, но в таком состоянии ты нихера не выучишь, а больше я тебе ответы давать не собираюсь — сам тяни свои оценки, тоже мне, блин.       Киришима едва дышал. Мало того, что Бакуго сам его обнял, так ещё и говорит такие милые вещи прямо над ухом. Да, его состояние было сложно не заметить, но он надеялся, что на нём хотя бы внимание не будут акцентировать! Правда, что ответить — он не знал. Обращаться к другим за помощью — бред, потому что просто так и на постоянной основе ему мог помогать только Кацуки, да и то только потому, что они рядом жили. К Тодороки или Яойорозу он подойти просто постесняется, если, конечно, последняя не устроит акцию спасения идиотов и не скажет, что поможет любому. Так-то лезть к девушке и просить помогать… ну, во-первых, это двусмысленно, да и в целом как-то не очень. Вот с Бакуго другое дело. Его слова навсегда отпечатывались в памяти Киришимы, и он запоминал всё, что тот говорил.       — Это потому что… — хрипло начал Эйджиро, будто против своей воли, — …ты меня за волосы в книжку тычешь. Не трогал бы — всё б было нормально.       — А, то есть я ещё и виноват в твоём тупизме, да?! — руки Кацуки сжались сильнее, кажется, у Киришимы хрустнул позвоночник. — То есть мне ещё и волосы твои трогать нельзя, а? А ты не охуел часом?       — Да блин, Кацуки! Я на тебя в целом так реагирую, ты прав, но ни к кому другому я просто не хочу лезть с просьбами о помощи, зачем мне это? — Киришима попытался запрокинуть голову, но ничего не вышло — его прижимали к себе слишком крепко, чтобы он мог посмотреть в лицо Бакуго.       — Зачем? Чтоб тесты писать нормально, балда! — Бакуго повертелся на стуле, будто устраиваясь поудобнее, а потом подтянул к себе Киришиму ещё ближе. И всё это было будто бы нормально. Будто бы в порядке вещей. Ну, Эйджиро ведь не сопротивлялся, верно?       — Я всё нормально напишу, хватит меня недооценивать! — хотя нет, сопротивлялся он, но только словесно. Сам он даже нашёл способ приподняться, чтобы под него протиснулись ноги Бакуго. Теперь как бы Кацуки сидел на двух стульях, а у него на ногах лежал Киришима и не имел никаких прав возражать. Он и не собирался, на самом деле, его от счастья сейчас вообще едва ли не трясло — ну, всё-таки не каждый день у него так много приятной тактильности с любимым человеком?       — Тогда чего ты сегодня тупил? За что мне тебя оценивать? А? — уже как-то даже не так грубо проговорил Бакуго, а Киришима замер, не сказав больше ни слова — он ощутил у себя на макушке тёплое дыхание. А потом лёгкое прикосновение губ. Чтобы не застонать от неожиданности, пришлось прикусить губу. — Кстати, у тебя корни волос тёмные. Красишься?       — А? — Киришима едва уловил суть вопроса. — Ага… с поступления сюда.       — Странно, я не замечал.       Ситуация была странной. Кацуки всё ещё рассматривал макушку Киришимы, всё ещё находился чертовски близко к его волосам, всё ещё обдавал их горячим дыханием и всё ещё не давал парню пошевелиться. А воздуха тому конкретно не хватало — теперь в комнате было действительно жарко. Настолько, что у Эйджиро сбилось дыхание.       — Ладно, похеру, по этой теме всё равно завтра ничего не будет, — будто сожалея об этом, протянул Кацуки, а потом уже более громко добавил: — Ты мне вот что скажи. Какого хера ты на меня так реагируешь? Чем это обусловлено? Просто меня заебало, что стоит мне до тебя дотронуться, притом так, как совершенно нормально дотрагиваться до своего парня, а ты сразу же замираешь и краснеешь, будто тебя кипятком облили. Чё за херня, эй… — он, наверное, хотел назвать его по имени, но потом передумал. И хорошо, подумал Киришима, если бы ещё и это добавилось, то он отключился бы от смущения.       — Ну, знаешь, наверное, я просто слишком давно этого хотел, — он зажмурился и ощутил, как напрягается тело под ним, как его придавливают к себе ещё сильнее. Захотелось закричать что-то вроде «Ты меня сейчас сломаешь, идиота ты кусок», но слова застряли в горле. По крайней мере, эти.       — Ты ж говорил, что не знаешь, как давно ты… ну, в общем, ты понял, — кажется, Кацуки сам замялся. Ему тоже было неловко от таких разговоров? Логично, но всё же…       — А я и не знаю. Просто мне действительно этого хотелось, — Эйджиро сам не понимал, почему его голос звучал так спокойно и умиротворённо. И почему он смог расслабиться, находясь в объятиях Кацуки. И почему он — мужественный парень! — млеет от прикосновений к своим волосам, будто девчонка. — Хотелось сидеть с тобой вот так и говорить о чём-то…       — Ну вот, ты сидишь, и что? — голос Бакуго звучал раздражённо.       — В каком смысле «и что»? — Киришима потёрся затылком об его грудь. — Что я чувствую?       — Ну, типа да. Откуда мне знать, что спрашивать? — рыкнул Кацуки, а потом осёкся. Он снова показал, что он многого не знает. Но, может, это было нормально? Никто, кроме Киришимы, не знает про его некомпетентность?       — Я счастлив.       Такие простые слова, а смутились оба. Бакуго делает кого-то счастливым? Серьёзно? Тем, что придавливает к себе и дышит в такие мягкие и красивые волосы? Тем, что достаёт неловкими бестактными вопросами? Это делает Киришиму счастливым? Да, делает, тот только что это признал. Только что признался, что счастлив. Хотя зачем это было скрывать? Они встречаются. Пока что. Пока Бакуго не понимает, что ради вот этого всего нужно любить того, кого ты обнимаешь. Пока ему это не противно. Пока он не против… Чёрт, Киришима только подумал про то, что это всё может закончиться, а уже готов разрыдаться. Он так рыдал, когда понял, что ему ничего не светит. Точнее, когда подумал, что никогда не сможет так обняться с тем, по кому откровенно сох. Он тогда полночи прорыдал, а наутро сделал вид, что просто с тренировкой переусердствовал, и молился, чтоб Кацуки ничего не слышал — стены же как бумага.       — Можно ещё вопрос? — откуда у Бакуго взялась тактичность? Но Киришима не успел ответить, потому что вопрос задали сразу после секундной паузы. — Что ты чувствуешь, глядя на меня? Что тебе нравится, хочется, ну, вся вот эта херня. Блядь, да, я этого ничего не знаю, посмеешь рассмеяться — прощайся с жизнью.       Только Киришима и не думал смеяться. Всё наоборот было слишком мило — хотелось щенячьи завизжать, хотелось обнять подушку и кататься с ней в обнимку по кровати, наплевав, что он мужественный парень и они, вообще-то, так не делают. На свою «мужественность» он успешно забил, когда понял, что влюблён в куда более мужественного парня — в Бакуго. Точнее, «забил», но не совсем. Парнем он оставался, но был готов на что угодно, лишь бы его заметили — даже специально стал делать вид, что тупее, чем есть на самом деле, только чтобы проводить времени с Бакуго побольше.       — Ну, нравится мне в тебе всё… кроме редких моментов твоего характера. Когда ты меня носом в книжку тыкаешь, едва не вдавливая моё лицо внутрь — мне не нравится! — Киришима шутил, но не смеялся. — Мне нравится твоё лицо, — он почувствовал, как горячий нос зарылся в его волосы, а дыхание обожгло кожу головы. Голос сбился. — Мне нравится… эм, твоё тело? — унять эту чёртову дрожь было невозможно. Лицо горело от стыда, всё тело от… тоже стыда. Это было очень странно! — А ещё мне хочется заставлять тебя улыбаться. Но улыбаешься ты слишком редко, угрюмая ты булка, — он попытался рассмеяться, но в ответ услышал странный шёпот.       — Волосы, — Кацуки провёл носом по голове Эйджиро, кажется, вместе с этим целуя его в макушку. — Мне нравятся твои волосы. Без лака.       Это звучало слишком тихо, слишком неестественно и непонятно, что Эйджиро показалось, что ему это почудилось. Бакуго нравятся его волосы? Серьёзно? Когда они такие тусклые, не особо яркие — не торчат же вверх как костёр! — когда они… такие, что, ну, действительно не нравятся самому Киришиме… а Бакуго нравятся. И это, видимо, правда. У него с честностью обычно разговор короткий — терпеть не может, когда ему пиздят, да и сам считает ложь чем-то низким. Осознание всего этого заставило Киришиму замереть.       — Ладно, придурок, слезь ты уже с меня, я спать пойду, — шёпот сменился недовольным бурчанием, а крепкие объятия — отталкиванием и тычками. Киришима недовольно сполз с Бакуго и пересел на уже освободившийся стул.       — Спокойной ночи, — всё ещё краснея, пробормотал он, улыбаясь как-то странно.       — Блядь, хватит лыбиться, бесишь, — только сейчас свет на лицо Кацуки упал так, что стало заметно, насколько тот покраснел сам. Милый. Очень милый. Но его лучше не злить, это Эйджиро знал лучше многих — если Кацуки злился, то доставалось на тренировках никому другому, как самому Эйджиро, однако он успешно всё терпел, даже счастлив был.       «А ещё мне нравится тебя смущать, грёбаный ты придурок», — закончил Бакуго, уже уйдя из комнаты Киришимы. — «Но хера с два я тебе об этом скажу».       В самом деле, Кацуки тоже находился в замешательстве. Нахера он постоянно трогал волосы Эйджиро? Нахрена докапывался до всех этих недоподробностей? Он сам понимал, что не спрашивал о чём-то конкретном. А о чём ему было спросить? Дрочит ли Киришима на него? Да у Бакуго язык не повернулся бы такое спросить, обойдётся он и без этой информации. Но нахрена ему было спрашивать, а что в нём всё-таки этому придурку нравится? Неужели ему не наплевать? Он же делает это всё — отношения, прикосновения — только ради него. Ну и немного ради себя, но только потому, что не хочет сдаваться и падать в грязь лицом. Однако и тут была несостыковка — попытка представить такие же действия и разговоры с кем-то другим приводили к рвотным позывам и желанию стереть себе воображение.       Бакуго запутался. Или нет. Он не знал, но ему постоянно хотелось смутить этого красноголового идиота, снова посмотреть, как тот мешкается перед тем, как что-то сказать, а потом говорит едва ли не дрожащим голосом, стараясь скрыть своё стеснение. Это было настолько мило, что замешательство передавалось и Кацуки — он сам краснел, будто бы ему действительно было не наплевать. А ему было. Было не наплевать. Впервые на кого-то в положительном плане. И переживания за его чёртову успеваемость тоже достаточно давно появились — Бакуго дружит с крепким парнем, но если тот продолжит заваливать тесты, то это уже никуда годиться не будет — пойдёт в ущерб больной гордости Кацуки. А он не хотел ущерба ни дружбе, ни гордости, а потому на постоянной основе пытался вдолбить в пустую башку Киришимы эти знания.       Вообще сейчас всё казалось странным. Донельзя странным, а потому Бакуго думал об этом всё время, пока не заснул. Футболку он, кстати, не менял. Остался в той, от которой, как ему показалось, пахнет телом Киришимы, который на нём лежал.

***

      Неделя тянулась надоедливо медленно, но не для Киришимы и уж точно не для Бакуго. Каждый день у них что-то происходило. Бакуго всё заметнее начинал нервничать рядом с Киришимой, а потому, когда они держались за руки, приходилось уплотнять ладонь, чтобы его руку не оторвало взрывом. Это было даже как-то мило, хотя бы потому, что вместе с взрывами Кацуки краснел, будто извинялся, но руку всё равно не отдёргивал. И смущать Киришиму постоянно продолжал, а вечерние посиделки друг на друге, где Бакуго трогал распущенные и вымытые волосы Киришимы — вообще стали своеобразной традицией! И чем сильнее смущался Кацуки, тем легче становилось Эйджиро, он будто чувствовал, что его парень приближается к нему по состоянию, надеялся, что в него начинают влюбляться… но вслух, конечно, ничего не говорил, да и Бакуго тоже от него отстал с расспросами.       Из-за того, что они проводили просто катастрофическое количество времени вместе — и на тренировках всегда в паре, и на обеде всегда куда-то сваливают из столовой, чтобы поесть вдали от всех, и ходят на занятия и с них вместе и обязательно держась за руки — слухи окрепли настолько, что все уже привыкли к их постоянным «нежностям». Конечно, то, что Кацуки орал на Эйджиро за каждый неуд, будто это шло на его счёт, не оставалось незамеченным, но в целом стало нормой. Привыкнуть к такому положению дел никак не могли Серо и Каминари — у них украли друга!       И действительно. Киришима будто бы ослеп, не замечая никаких намёков на общение. Буквально променял дружбу на отношения и не замечал ничего на своём пути, а потому… а потому, когда Каминари застал его в общей комнате и попросил поговорить, удивился, почему к нему раньше никто не лез. Каминари обиделся.       — Слушай, почему вообще никто в курсе не был, что ты на него запал? — хмурился Денки.       — Потому что я не хотел, чтобы он мог потенциально от кого-то это узнать? Нет, я вам доверяю, но у него слух острый что пиздец — вы пошепчетесь на другом конце класса, а он уже всё услышит и сделает выводы, а потом набьёт рожу. Причем мне! — как обычно рассмеялся Киришима. Будто бы и не он был тем вечно краснеющим парнем, с которым сам Бакуго ходит постоянно, будто бы он не менялся, будто бы он остался прежним и в прежних условиях.       — Ну, знаешь, такое недоверие… — протянул Каминари, раскачивая головой.       — Да доверяю я вам. Тебе то есть, тут никого больше нет, — Эйджиро нахмурился и осмотрелся. На всякий случай. — Просто, когда я рядом с ним — ничего вообще поделать не могу, честно, извини. Мне правда стыдно, что я совсем не проводил с вами времени, — он потупил взгляд и поджал губы. — Но я не жалею, на самом деле. Просто это всё так стремительно… я вообще удивлён, что всё ещё жив.       — А он тебя любит? — внезапно задал вопрос Денки, посерьёзнев до невозможного. — Вот ты его любишь — это видно невооруженным глазом. А он тебя? Он только недавно стал как-то проявлять к тебе что-то, ну, судя по тому, что сам за руки берёт и прочее. Вообще странно, что у вас это всё есть, я думал, что так только с девушками обращаются…       — Это ты кого сейчас девушкой-то назвал?! Меня? Или Бакуго? — теперь Киришима был явно раздражён. — Если тебе неизвестно, то это нормально. Это всё нормально и всё в порядке вещей!       — Забывать про друзей ради парня, который тебя, может, и не любит — ненормально! — вскрикнул Каминари. Киришима не нашёлся с ответом. Да, он твёрдо знал, что он нравится Бакуго, что тому приятно всё вот это… потому что если бы ему было противно, то он явно бы не стал даже пытаться. Но всё-таки!       — Что, даже сказать нечего? — Денки прищурился. — Хотя стой. Ты серьёзно сейчас думаешь, любит он тебя или нет? Ты этого не знаешь?! — теперь его глаза округлились. — Чувак, да ты в каком дерьме-то варишься?! Как у вас вообще отношения-то завязались?!       — Хватит на меня орать! — выдохнул Эйджиро. — Завязались как завязались, я ему признался, предложил встречаться, он согласился, потом всё вот это началось… думаешь, я знаю, любит он меня или нет? Спрашивать я его про это не собираюсь, потому что… потому что… — доверять обиженному другу такие переживания явно не хотелось, но Денки не был бы Денки, если бы не понял всё, что сейчас творится. Ну, в общих чертах.       — Боишься услышать, что он тебя не любит? — он нахмурился, поджал губы, а потом похлопал по плечу, будто бы ничего и не было. Будто они не поругались, будто бы он и не обижался. — Чувак, я понимаю тебя, да. Если что — можешь выговориться, сорян, что давлю. Но ты и про друзей не забывай — мы скучаем вообще-то! — Денки едва не обернулся, услышав за спиной у себя торопливые шаги.       Киришима ничего не ответил, опустив голову. Сейчас он поднимется наверх, а как только скрипнет его дверь, то Бакуго явно придёт к нему, они снова будут валяться, но уже на кровати, обнимаясь и говоря о всякой ерунде. Только вот что делать с тянущим чувством, что его действительно не любят? Что Кацуки делал всё это ради дани дружбе или чего-то подобного? Он ведь умеет выражать благодарность, подумал, что, мол, Киришиме это очень надо, посчитал эти отношения платой за близкую дружбу и постоянную поддержку, пусть и моральную, пусть и не принятую ни разу. Что тогда?       — Слушай, хватит загоняться! — Каминари потряс Киришиму за плечо. — Я уверен, что у него к тебе что-то есть, просто спроси, всё будет ОК!       — Спасибо, — буркнул Эйджиро, не поднимая глаз. — Я тогда пойду. Ещё раз извини, чувствую себя дерьмовым другом.       — Да ладно, — теперь Денки будет трясти от чувства вины, он это точно знал. Не подними он этой темы — ничего бы не было такого! Но всё равно надо было поговорить с Киришимой. Пусть и так. — Ты там не…       «Не расстраивайся» уже не было досказано — Киришима уже ушёл к себе. Так быстро, что Каминари этого почти не уловил.

***

      «Бакуго? Любит? Меня? Бред. Ему нравится трогать мои волосы, ему нравится держаться со мной за руки, но, чёрт побери, это явно не любовь. Может, привязанность? Симпатия?» — он был не то чтобы расстроен разговором с Каминари, но всё-таки для начала он бросил друзей, да ещё и ради человека, с которым у него всё крайне сомнительно. Едва приглушенный страх разрыва тут же вернулся умноженный стократ. А вдруг всё действительно полетит под откос? А с чего он об этом так волнуется? С того, что он поговорил с Денки? Но почему он верит этому придурку? Почему?       — Ты что-то долго, — Кацуки стоял прямо перед дверью Эйджиро и упирался в неё затылком. — О чём с этим идиотом говорили? — стоило ему сказать эту фразу, как… как Киришима понял — Бакуго. Всё. Слышал. — Ты же сейчас заёбываешься по этому поводу, да?       Киришима в ответ просто опустил взгляд. Да, рассматривать ноги Бакуго было всяко лучше, чем смотреть в его недовольное лицо. В его глаза, смотрящие слишком непонятным взглядом — не злым, не презрительным, не раздражённым… но вид всё равно был недовольным. Будто бы ему претили эти все разговоры. Хотя почему «будто бы»? Они ему действительно никогда не нравились, а Эйджиро знал об этом. Кацуки позволял себе давать слабину и думать про эту романтическую хрень только тогда, когда, как он думал, не понимал всей сути.       — Блядь, — устало протянул Кацуки, а потом сделал шаг в сторону Эйджиро. — Не забивай себе голову дерьмом, она у тебя им и так под завязку набита, туда больше не полезет, — потрепал его по мягким волосам, а потом скрылся в своей комнате.       Больше за этот день он не пришёл. Только вот разрыдаться Киришима себе всё равно не позволил. Стараясь лучше повторять параграфы бестолковых учебников, вспоминать, как ему всё это объяснял Бакуго и готовиться к тестам. Не забивать себе голову дерьмом. Ведь просто так ему не стали бы этого говорить, верно?

***

      Два дня. Целых два дня Бакуго не приходил вечером в комнату Киришимы, не меняясь ни в чём другом. Два дня он не трепал его по волосам, два дня они не обнимались — разве что в школе, да и то украдкой. Да. По душам они могли нормально поговорить наедине, но наедине они толком не оставались — обедали в столовой, а если и «обжимались», то не так уж и далеко от общей толпы народа. Киришима думал, что сойдёт с ума за эти два дня.       Да, он понимал, надо было как-то ответить. Ответить хоть как-то. Сказать что-то вроде «Да не важно, если ты меня и не любишь, то я просто рад быть с тобой» — ему же так просто было сказать такое в начале отношений! Но сейчас эти слова застревали поперёк глотки. Казалось, что стоит подать голос, как с губ сорвётся что-то другое. Он ощущал эту грёбаную острую потребность в том, чтобы Кацуки его любил. В том, чтобы ему это действительно сказали. Сказали, но не просто, чтобы сказать. Ему хотелось, чтобы Бакуго его любил. До одури хотелось.       Сам же Бакуго старался показывать ещё меньше своих чувств — а зачем показывать непонятно что? А он действительно не понимал, что он чувствует. Да, Киришима ему нравился. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал от самого Киришимы. Он понимал, что он ведёт себя как мудак, но всё равно старался не показывать своего замешательства.       Даже когда Эйджиро не выдержал и сам постучался в комнату Кацуки. Даже когда он бесцеремонно открыл дверь и сел на кровать, смотря прямо в глаза. Даже когда они играли в гляделки около десяти минут. Он всё равно не понимал. Не понимал ни себя, ни его. За что можно любить Бакуго? Ему всё это уже сказали, но от одной мысли, что его «любят», становилось странно горячо где-то в груди, а ладони начинали усиленно потеть. А может ли сам Бакуго любить? Тот же Каминари в этом сомневался. И, чёрт побери, Кацуки никогда раньше не волновался о чужом мнении о себе, а тут, видите ли, растёкся грёбаным пластилином по батарее. Блядь. Бакуго сам себя дико бесил. И раздражал. Особенно противным был его сиплый голос, когда он, опустив взгляд и проиграв, сказал:       — Мне нравится, как ты на меня смотришь, — Эйджиро молчал, но Кацуки будто бы слышал его фразу, на которую решил ответить: «Может, закончим? Что тебе нужно, Кацуки?» Да, Бакуго почудилось, что он это услышал наяву, но он вместе с этим точно знал, что даже если это и не было сказано, то подразумевалось. — Мне нравится трогать твои волосы, но я тебе, придурку, это уже говорил. Мне нравится, как ты загоняешься по всяким пустякам. Мне нравится, как ты улыбаешься, — Бакуго хмыкнул, — терпеть не могу улыбающихся людей, но тебе единственному мне не хотелось съездить по ебалу кулаком. Понимаешь, да? Или ты настолько придурок, что даже сейчас усвоить ничего не можешь? Ай, похуй, дальше, — он всё ещё не поднимал взгляда. Будто бы боялся наткнуться на осуждение. Или на что-то иное. Ему не нужна была реакция, ему просто надо было это сказать. — Ещё мне нравится, как ты смущаешься. Ты краснеешь практически весь, что-то глупо мямлишь и тупишь в разы сильнее. Терпеть не могу слабых и глупых людей, но тебя мне не отпиздить хочется, а скорее защитить, чтоб тебя никто в таком состоянии не видел, — он поморщился. — А ещё я ненавижу твой сраный лак для волос. И то, что у тебя волосы чернеют постепенно — ты либо верни нормальный цвет, либо красься чаще, бесишь. Но если от этого дерьма твои волосы станут хуже — я тебя пришибу. Блядь, о чём это я…       Бакуго говорил и говорил. С каждым сказанным словом ему становилось всё легче, а потому он продолжал едва ли не кричать. Кричать, что ему нравится слушать голос Киришимы, хотя у других он излишней болтливости не переносит. Что ему нравится, что Киришима силён — тот даже сглотнул, услышав это. Что ему нравится, как Киришима одевается, как расслабляется в его объятиях, как сжимает свои пальцы и пытается делать какие-то мелкие и незаметные действия, вроде поглаживания грубой и почти нечувствительной ладони Бакуго своими пальцами. Что ему нравится лицо Киришимы, что ему нравится его тело, что ему нравится его смех, что ему нравится… он перечислял кучу мелких причин, не зная, за что уцепиться. Не осознавая, куда приткнуть ещё слово «нравится». И постоянно сравнивал с тем, что его это в других бесит.       — Слушай, ты, придурок, — договорив все эти свои «нравится», от которых горло драло как от ангины, Бакуго поднял взгляд. — Я чуть не слетел с катушек, когда ты подошёл ко мне такой весь грустный и подавленный. Захотелось дать по ебалу Каминари, который тебя довёл. А потом, эм, ну, как бы тебе сказать-то, — он потёр заднюю сторону шеи, отвёл взгляд, но вскоре снова сфокусировался на покрасневшем и едва дышащем Киришиме. — Потом понял, что если кого и бить, то себя. Типа, да, я совсем не понимаю, что я к тебе испытываю. Вот всё то дерьмо, что я высказал раньше — мои попытки понять это всё. В общем, если я всё правильно понял…       Бакуго набрал в лёгкие побольше воздуха, подавился им, а потому хрипло и очень сдавленно, но всё равно глядя Киришиме прямо в глаза, сказал.       — Я люблю тебя, Эйджиро, — а потом подался вперёд и ткнулся тому в губы. Нет, не поцелуем. Просто прижался и отстранился. Краснея, хуже волос Киришимы, у которого, собственно, такая же картина наблюдалась.       — Я тебя тоже, да, ты знаешь, чел, ты, конечно, да… — лепетал Эйджиро, скользя взглядом по комнате, но постоянно цепляясь за смущённого Кацуки. К которому потом решился подползти. Который его обвил руками и повалил на кровать, утыкаясь носом в красную макушку.       — Идиот. Ещё раз начнёшь загоняться по словам всяких умственных инвалидов — живым явно не останешься, ты меня понял?! — он пытался прорычать это хоть сколько-то злобно, но вышло даже как-то обеспокоенно.       И Эйджиро прижался к нему, что-то согласно пробурчав. Сейчас ему было так тепло, но всё тело дрожало. От счастья, наверное… И он точно знал, что, если он поднимет голову — его поцелуют. И был уверен, что из этих объятий ему уже никогда не выпутаться.       А Кацуки просто зарылся носом в красные волосы и счастливо прижимал к себе это чудо с кучей загонов. По-хорошему, всё это должно было быть сказано почти две недели назад, когда они и начали встречаться… но кто же знал, что осознание всех этих добрых и трепетных чувств в голову Кацуки нужно методично и постепенно вдалбливать?