Inexperienced

      — Киришима, подожди! — крикнул Мидория, едва завидев знакомую красную макушку ещё только войдя в общую комнату. Эйджиро натягивал кроссовки, чтобы отправиться на утреннюю пробежку, притом улыбался он как-то слишком загадочно… Мидория спросонья не смог даже определить, грустно или нет — просто улыбался. Вдобавок куда бодрее, чем обычно. — Киришима! — привлекая его внимание к себе и подходя ближе, чуть громче повторил Изуку. Его просто не заметили? Киришима обычно так себя не вёл.       — Да, доброе утро, — он зубасто улыбнулся и выпрямился, а потом потянулся и зевнул. Жизнь в общежитии позволяла видеть одноклассников сонными и вялыми с утра, а потому такой постоянно активный Эйджиро ну очень уж мозолил всем глаза. Мидория никогда не видел этого парня не бодрым, хотя просыпались они в одно время — тренировки обязывали.       — Я, конечно, понимаю, что это не моё дело, но… — проморгавшись и уставившись на Киришиму в упор, пробормотал Изуку. — Но я должен спросить. Каччан тебя не обижает?       Сначала Киришима завис. Да, вчерашняя сцена породила кучу слухов, про поведение Бакуго шептались постоянно, но подойти по понятным причинам боялись. Тот же Иида, который отстал только тогда, когда его учителя зачем-то позвали, не собирался останавливаться в попытках докопаться до правды. Все привыкли, что Бакуго задирает только Мидорию. Ну, и всех остальных по ситуации, но вот Киришима был тем, на кого Бакуго никогда особенно не гнал, а потому такое обращение явно выходило за рамки поведения даже этого взрывного и хаотичного парня. Никто ничего не понимал. Даже сам Киришима. Но он понимал чуть больше остальных. Но это не помешало ему зависнуть на пару секунд, а потом, закашлявшись и отведя взгляд, пробормотать быстро:       — Это… ээээ, это так надо. Всё хорошо, правда, ничего необычного, всё в порядке вещей, не стоит волноваться, Кацуки, — он с каким-то трепетом произнёс это имя, пусть оно и терялось в скорости его речи, — …не делает ничего плохого, всё нормально, пока, не волнуйся! Я на пробежку опаздываю!       И тут же, воспользовавшись ступором Мидории, юркнул за дверь, забыв её даже закрыть за собой.       Изуку хотел было за ним погнаться — не на пустом же месте всё происходит, а этот ответ не даёт ничего… но у него будто что-то в голове перемкнуло. Кто-то назвал Бакуго по имени. Назвал. Бакуго. По. Имени. Бакуго. Который за любое слово в свой адрес, которое ему хоть сколько-то не понравится, готов набить морду всем, кого только видит. Бакуго, которого все называют либо взрывным придурком, либо, с лёгкой подачи самого Киришимы, «пуканом-бомбуканом» (за глаза, конечно, в лицо ему это ещё никто сказать не осмеливался)… но называть его по имени? Да, Мидория сам называл его прозвищем, которое от имени, собственно, и было образовано, но… но он — это он. А кто тогда Киришима? Кто он для Бакуго? Что-то подсказывало Мидории, что рано или поздно всё это станет ясно, а пока не стоило трогать никого из этих двоих.       Потирая заспанные глаза, Изуку поплёлся в душ. С тех пор, как они стали встречаться с Шото, он совершенно перестал высыпаться.

***

      — Объяснись, наконец! — Иида не унимался со вчерашнего дня. Как и обещал, он стал приставать с расспросами, как только выдалась свободная минутка. А выдалась она сразу же, как он вошёл в класс и увидел, что Бакуго расслабленно сидит, закинув ноги на парту. Ему тысячу раз говорили, что это делать запрещено, но он раз за разом повторял свои действия.       — Почему-то, когда я указываю Деку на недостатки, никто из вас не лезет ко мне с расспросами «Что, зачем и почему», — цыкнул он, прожигая старосту ненавидящим взглядом. Он бы подорвал этого придурка на месте, но ему совершенно не хотелось потом тратить время на какие-то дерьмовые отработки или уже тем более домашние аресты. Он навсегда запомнил эту хрень, когда им с Деку пришлось на пару наводить чистоту в общежитии. — Что за двойные стандарты, староста, — выделив голосом это слово, Бакуго всё-таки скинул ноги с парты и буквально спрыгнул на пол, подаваясь вперёд, лицом к Ииде. Для Кацуки не составляло труда смотреть сверху вниз на человека, который был выше его ростом. — Почему вообще тебя так волнует, как я с кем общаюсь, а? Лучше бы о себе подумал, а то только и можешь, что тарахтеть попусту.       — Бакуго, спустись с небес на землю! Так нельзя относиться к одноклассникам, а к друзьям — и подавно! — задохнулся от гнева Иида. Его лицо покраснело, как и вчера. Бакуго даже отметил, что Киришиме красный цвет лица идёт намного сильнее. Но тут же отогнал эти мысли. — Ты должен!..       Бакуго едва держал себя в руках, чтобы не вмазать этому придурку. Тот, кого нужно было спустить с небес на землю, стоял сейчас прямо перед ним — да как этот придурок смел учить Кацуки, как обращаться с… ах да, он не учёл одного небольшого, но значимого факта.       — …тебе даже сейчас сказать нечего! — максимально победным тоном завершил Иида свою пламенную речь, и тогда Бакуго уже не выдержал:       — Сказать нечего? Ха, в отличие от тебя, я не занимаюсь бессмысленным сотрясением воздуха. Слушай, ты, — он подался вперёд и схватил старосту за грудки, тот тут же подался назад, но хватка оказалась слишком крепкой. — Ответственный шибко, да?! Слушай, ты вообще знаешь, куда лезешь?! Эта хрень с «герои всегда лезут в проблемы других людей и бла-бла-бла» сейчас нихера не работает! У нас с Киришимой нет проблем и быть, блядь, не может, — Кацуки набрал в грудь воздуха и со всем присущим ему высокомерием закончил. — Я не собираюсь от такого одинокого ничтожества вроде тебя слушать советы, как строить отношения, понятно?!       — …что? — кто именно это сказал, понять было толком невозможно, сейчас в шоке находились все, кто волей-неволей прислушивался к их разговору — тема интересовала всех, а потому… а потому, кажется, это сдавленное «что» принадлежало далеко не только Ииде, которого уже успешно отпустили и даже оттолкнули.       — Сколько вокруг придурков, — презрительно фыркнул Бакуго, опираясь на парту и с усмешкой глядя на класс. А потом зацепился взглядом за стоящего в дверном проёме Киришиму, который, кажется, слышал либо всё, либо разве что конец. Но всё равно выглядел пораженно. И, если бы взгляды не были устремлены на его удивлённое лицо, то все бы заметили, как Бакуго улыбнулся. Не победно, не самоуверенно… а как-то виновато? Ему повезло, что этого не видел никто, кроме того, кому эта улыбка и была адресована.       — Киришима! — Иида сделал шаг в сторону Эйджиро, который только и мог, что непонимающе хлопать глазами. — Это правда? — староста нахмурился и поджал губы. Кажется, от злости у него едва ли пар из ушей не валил — странно, что такой глупый инцидент довёл его до такого состояния.       — Вы серьёзно?.. — Каминари, стоящий ближе всех к дверям, попытался положить Киришиме руку на плечо, но тот отшатнулся и шагнул вперёд, глядя теперь прямо в глаза Бакуго.       — А похоже, что я шучу?! — Кацуки рыкнул, едва не срываясь на Денки, но вовремя останавливаясь; Киришима краснел всё гуще с каждой секундой, а это зрелище было действительно завораживающим.       — Ребят, просто забейте, ладно? Всё хорошо, вас это не касается, — сам Эйджиро говорил так, будто из него эти слова вытягивали. Обычно он кричал что-то воодушевлённо, слова не подбирал, действовал на эмоциях, а сейчас будто места себе не находил. Да и идти пытался в сторону Кацуки, а ноги слушаться не желали — ещё гудели с утренней пробежки и гнулись с трудом из-за нервов. — Не стоит волноваться, ребят, ничего из ряда вон выходящего не случилось, — он криво усмехнулся, а потом осёкся.       Бакуго на него смотрел будто бы выжидающе. Он ждал, что они сейчас окажутся рядом, что нужно будет тогда сделать? Все мысли Киришимы занимала одна мысль, крутящаяся на повторе: «Бакуго признал, что мы пара перед всем классом. Представил меня как своего парня. Меня. Как своего. Отношения. Между нами с ним отношения», — и совершенно не важно было, что Бакуго не чувствует того, что чувствуют влюблённые люди — он просто сказал это и всем рано или поздно придётся это принять. Он сделал это… ради Киришимы? Или зачем? Эйджиро совершенно ничего не понимал, но расстояние между ними неумолимо сокращалось. Как влюбить в себя Кацуки, если ты не знаешь, что делать, если вы…       — Хватит на них давить! — что есть мочи крикнул Мидория, когда между Киришимой и Бакуго оставалось меньше метра. — Это только их дело, почему вы ни к каким другим парочкам так не лезли?! — попытка Тодороки его успокоить не привела к успеху — Изуку максимум подался в сторону родной руки, обвившей его поперёк талии. — У них нет никаких проблем, так не лезьте и не создавайте их!       От него это слышать было очень странно. Уже хотя бы потому, что никто не знал, что на самом деле Киришима счастлив от одного факта согласия Бакуго на отношения — а Изуку догадывался. Все видели, как Бакуго упрекает и отчитывает Киришиму, но никто не видел, как они занимаются после уроков, как упорно, пусть и своеобразно, он объясняет ему весь недопонятый материал. А Изуку однажды слышал это, проходя мимо одного из пустых классов. Однако все заткнулись — Мидория умел воодушевить народ на какие-либо действия. Ну, на бездействие, как видно, тоже умел. За это качество Бакуго хотел бы дать ему по лицу — устранить соперника, но сейчас ему было не до этого.       У Бакуго была сейчас проблема важнее Мидории, читающего классу нотации, что не стоит лезть в чужие отношения, если никаких проблем в них нет, а поведение у обоих в принципе нормальное — разве Кацуки не срывался на всё, на что мог сорваться? Разве Киришима не смущался на людях? Всё было в порядке вещей, но люди решили докопаться. Потом к обсуждению подключился осознавший свои ошибки Иида… но ни Бакуго, ни уж тем более Киришима не вслушивались в эти крики. Пусть говорят, им-то какая разница. Весь мир, казалось, ушёл на какой-то задний план.       Вся эта официальность с отношениями конкретно действовала как на нервы, так и на восприятие своего… партнёра?.. Бакуго уже ненавидел это слово. Лучше бы назвали «напарником», так было бы в разы вернее — плечом к плечу с Киришимой он бы с радостью пошёл куда угодно, потому что мог положиться на этого человека — сам не всегда мог пробить его защиту. Но и сейчас речь шла не о том. Любовь. Это слово Бакуго тоже не нравилось. Глупое. И очень… непонятное для него. Он должен это чувствовать. Сейчас он чувствовал к Киришиме не больше, чем дружескую привязанность, но опять же терялся — разве в дружбу входит учащение сердцебиения от вида покрасневшего лица друга? А сердце Кацуки работало в ритме отбойного молотка.       — Ну ты даёшь, — первым заговорил Эйджиро. Слова терялись в общем гуле, но Кацуки слышал их отчётливо. — Это было так… мужественно? — и он снова глупо улыбнулся. Неловко и глупо. Он прислонился к парте рядом с Бакуго и запрокинул голову к потолку. — Я не думал, что ты скажешь это, — он прикусил губу, — я не думал, что сам бы смог это сказать.       — А что мне ещё было делать? Если б этот придурок не заткнул свою пасть, я б ему её заткнул, но потом явно словил какую-нибудь хрень вроде отработки, — Кацуки потряс волосами, а потом, спустя пару мгновений, будто думая над дальнейшим действием, запустил пятерню в шевелюру Киришимы и с каким-то садистским наслаждением ею начал двигать. — А ты сегодня снова чуть не опоздал!       — Хэй, я их полчаса укладывал! — взвился Эйджиро, отдаляясь от парня и наконец-то вздыхая спокойно. — Спасибо.       — За что? — рука из волос исчезла — Киришима увидел, как Бакуго вытер её об его — Киришимы — рубашку, а потом добавил. — Твой лак пиздец какой липкий. И нахера ты это делаешь? Мажешь их каким-то дерьмом…       — Ну знаешь, у меня волосы, в отличие от твоих, самостоятельно вверх не торчат! — Эйджиро надул губы, а потом понял, что их руки теперь висят в подозрительной близости друг от друга — едва не соприкасаются. И снова залился краской. Ему в целом было слишком неловко и светло на душе, а теперь так вообще — мозги улетели куда-то в космос, будто отбросили оковы силы притяжения — и виной тому была явно не Урарака.       Они стояли так до самого начала занятий. Кто-то в классе продолжал косить на них взглядами, кто-то обсуждал с Мидорией и Иидой поводы лезть в чужие отношения — как оказалось, в их доводах было так много несостыковок, что им теперь приходилось краснеть. И Киришима был благодарен им за помощь настолько, что даже чувствовал своеобразную вину. От них с Бакуго вряд ли бы отстали просто так, да и не отстанут. Но так у них выдалось немного времени… просто так постоять. Постоять и подержаться за руки, переплетя пальцы, но не как вчера, а ладонь к ладони. Кто был инициатором — понятно не было, но смущались оба этого одинаково — у Кацуки на щеках проступил милый румянец, а о том, насколько красным сейчас был сам Эйджиро, он предпочитал не думать.       Сказать, что они были смущены настолько, что не смотрели друг на друга — солгать. Оба кидали друг на друга взгляды, боясь, что другой это заметит. Пусть Киришиме нечего было скрывать, а интерес Бакуго к неизведанному оправдывал всё, но в горле пересыхало от простой мысли, что они могут в такой момент смотреть друг на друга, да ещё и, не дай бог, глаза в глаза.       Начало занятий послужило поводом расцепить уже порядком вспотевшие ладони — Киришима даже напрягся — как его не подорвали-то? Но теперь от его рук пахло сладкой смесью нитроглицерина и его собственного лака для волос. И если бы не последнее, то ничто бы не удержало его от желания попробовать нитроглицерин, выделяемый Бакуго, на вкус.

***

      А на перемене взгляды начались по новой. Казалось, все следили за тем, что и как делают Киришима и Бакуго, строили шёпотом какие-то теории. Кто-то громко выдал самую безумную: «Все, кто бывал в комнате у Бакуго, сходили с ума! А Киришима туда периодически заходил, значит, его уже не спасти!» Но одного взгляда на разъярённого, услышавшего это Кацуки хватало, чтобы прикрыть лавку теорий и куда-нибудь по-тихому свалить — жизнь была всяко дороже.       Каминари вовсю охаживал Киришиму, пытаясь выведать, а почему же он, близкий друг, не в курсе про их отношения и чувства. О том, что у Бакуго чувств никаких вроде бы нет, Красный Бунтарь тактично умолчал, говоря, что просто не смог устоять перед мужественностью Кацуки. Правда, в этот раз он называл его не по имени — то, что он позволил себе утром, было данью сонливости, но ему очень повезло, что к нему пристал именно Мидория, который нормально отнёсся ко всему, что он там набормотал. Так-то то, что они так просто зовут друг друга по именам… точнее, что Киришиме можно называть Бакуго по имени, лучше было пока никому не знать. Вдруг всё ещё переменится — про это думать не хотелось. Ещё он говорил, что Бакуго добрый — помогает с учёбой — и никто, оказывается, вчерашнего инцидента с ответами не заметил! Все, кто слушал их разговор с Каминари, совершенно не понимали, а откуда вообще Киришима, из какой такой параллельной реальности? Ещё никто не видел и не слышал, чтобы про Бакуго отзывались так.       Были и личности, которые активными участниками этой всей непонятной чехарды предпочли не становиться. Та же Ашидо разве что изредка кидала добрый взгляд в сторону Киришимы и радовалась, что он наконец-то улыбается действительно искренне. А его улыбку было сложно не заметить — каждый раз, когда у него что-то спрашивали, на что не ответить было бы странно, он неловко потирал заднюю сторону шеи и улыбался, а после уже отвечал. К Бакуго же никто не лез — да и заметив то, как он смотрит за теми, кто облепил Киришиму, ряды интересующихся заметно редели, зато пополнялись ряды теоретиков. Громким шёпотом по классу растекались теории, что Кацуки очень ревнив.

***

      На обеденном же перерыве Бакуго не выдержал. Все эти взгляды жутко раздражали, бесили и выводили из себя — каждому, кто так смотрел, хотелось набить лицо в смесь крови, слёз и соплей, потому что они уже в наглую пялились на Киришиму и на самого Бакуго в столовой, они будто чего-то ждали! Только злых взглядов уже не хватало, а рукоприкладствовать… Бакуго уже был, в общем-то, готов забить на все эти выговоры потенциальные, на отработку за плохое поведение, не так уж велика была потеря — этим придуркам-одноклассникам, которые ещё и гаденько хихикали изредка, особенно этот фиолетовый карлик, имя которого Бакуго даже и не собирался запоминать, следовало преподать урок. Однако гребаный Киришима шёпотом попросил его этого не делать, за что получил подзатыльник и недовольное бурчание. А ещё Бакуго отжал у него порцию внезапно оказавшегося острым мясного карри на обеде. Потом подумал и под страдальческий стон Киришимы половину всё-таки вернул. Конечно же, эти действия породили ещё больше шушуканья вокруг парней. Вообще странно было, что Эйджиро попросил Кацуки о бездействии — раньше бы сам полез отстаивать свою честь и совесть, а тут нет. Что-то с началом отношений Красный Бунтарь растерял всю свою бунтарность. Не то чтобы это не нравилось Бакуго, но как-то напрягало. Непривычно было.       И вот, доведённый до белого каления Кацуки потащил Эйджиро куда-то, когда уже едва сдерживался, чтобы не подорвать всю эту чёртову столовую к херам собачьим — у него от злости даже вены на висках вздулись.       Этим самым «куда-то» оказалась просто крыша, на которой они и расположились, сев прямо на пол и как-то едва ли не синхронно откинув головы к небу, чтоб на него поглазеть. Было как-то мирно и тихо — Бакуго даже успокоился, стал дышать ровнее, но из этого состояния безмятежности его вырвал внезапно подавший голос Киришима:       — Это так глупо… — он зажмурился, а потом пододвинулся к Бакуго, прислоняясь к нему плечом.       — Эй, отлипни! — надулся Кацуки, попытавшись отшатнуться. А потом покраснел. Едва заметно. Наверное, от злости. Так ему хотелось думать. Однако лицо подозрительно горело изнутри от одного осознания, что они здесь совершенно одни. И они делают не что-то, чтобы доказать кому-то, что они парочка, а просто что-то делают. То, что Киришима влюблён на самом деле как-то выпало у Бакуго из головы.       Это было дико неловко — сидеть и едва ли не обжиматься с парнем. С парнем, который крайне мило смущается. С парнем. С парнем, который в него влюблён, правда, какого хера — непонятно. С парнем. Со своим парнем. Всё это, кроме милоты смущения, не укладывалось у Кацуки в голове ну никак.       — Ну чел! — Киришима надул губы и ещё раз подался вбок, а потом и вовсе взял Бакуго за руку. Теперь тот уже не сопротивлялся — просто отвернулся и попытался привести свои мысли в порядок. Получалось это скверно, почти никак. Он выдохнул, беззвучно сглотнул, а потом хрипло спросил:       — Пока есть время, может, хоть мне расскажешь, как тебя угораздило? А то этим всем же явно что-то наплёл, а я не в курсе, кха, — Бакуго поперхнулся воздухом — настолько непривычно было говорить подобное.       Это прозвучало даже как-то по-детски. Мило и обиженно, будто ему не было плевать на то, кому там и что Эйджиро рассказывал… в ответ тот лишь улыбнулся, провёл своим большим пальцем по пальцу Бакуго, едва надавливая, заставляя того на время напрячься, а потом рассмеялся:       — Да я сам не знаю, честно. Всем несу какую-то хрень, вешаю на уши лапшу, что влюбился сразу, как тебя увидел, очаровавшись твоей мощью и силой, кому-то говорю, что когда мы стали друзьями, я стал замечать, что ты ещё и офигеть какой красавчик… да я вообще за сегодня столько разных версий озвучил, что путаюсь, — и он по-хозяйски нагло, будто кот, который решил, раз ему не дают по ушам, значит можно делать всё, положил Кацуки голову на плечо. Тот дёрнулся, но «стерпел». — На самом деле я вообще не знаю. Типа это было со мной… да блин, я даже не знаю, с какого именно момента!       — Говори уже по существу, а! — прикрикнул Бакуго, краснея ещё гуще. Не каждый день слышишь столько хорошего в свой адрес, да ещё и не от самого себя или учителей. И даже какие-то тёплые чувства в душе появились, мол, правду говорит этот придурок дерьмоволосый. — И убери эту хрень от моего лица, а! — он попытался отпихнуть жёсткие волосы Киришимы, но ничего не вышло — они настырно лезли ему прямо в лицо, щекотя щёки.       — Да блин, не знаю я! — добро даже не улыбался — лыбился Эйджиро, — просто я влюбился. И до сих пор влюблён. А сейчас даже счастлив.       — А как ты это всё понял?! — Бакуго поджал губы. Почему ему важно это знать? Почему то, что Киришима ничего ему не сказал сразу, так раздражало? Хотелось что-нибудь взорвать.       — Ну, понял — и всё. Посмотрел на тебя как-то раз и понял: всё, люблю! — теперь он был совершенно несерьёзен, будто зная, что его-то точно не будут ни бить, ни взрывать. Но всё равно отпрянул, так, на всякий случай. — Ладно-ладно, не кипятись ты, а то пузырями ещё пойдёшь! Но я честно ничего не знаю. Как бы это надо понять самостоятельно, я не смогу тебе это объяснить. Типа всё, что можно тут сказать, это то, что я ощутил острую нехватку тебя рядом, когда тебя не было, хотел постоянно проводить с тобой время, даже когда мы общались нормально — всё равно хотелось, — Киришима развёл руками. — Ну, там, ещё некоторые факты, но…       — Да блядь, почему ты не можешь всё нормально высказать, а? Почему мне из тебя слова эти ебучие надо клещами тянуть?! Не в твоих ли интересах, чтобы я разобрался, что мне надо чувствовать и делать, а? — вспыхнул Кацуки, но отметил всё, начиная от желания совместного времяпрепровождения до «некоторых фактов». — И хватит бояться, мне этот твой мандраж по воздуху передаётся, мерзко.       — Блин, Кацуки, это вообще-то сложно!       — Почему?!       — Да потому что я к тому-то признанию неделю готовился и репетировал перед зеркалами! — он опустил лицо, утыкая взгляд в пол. Его голос где-то в конце фразы вообще дрогнул. — В смысле… нет, я не это хотел сказать! — даже как-то сдавленно выкрикнул он, а потом и совсем замолчал. В сжатых кулаках он скомкал ткань школьных форменных штанов.       Они сидели так около пяти минут. Бакуго пытался понять, почему же эти все слова сказать так сложно. Какой смысл скрывать то, что чувствуешь, если это тебя не унижает? Любить кого-то не может быть унижением, особенно если ты любишь его — Бакуго. Он так думал, но понимал, что совершенно не понятно, как поступил бы сам на месте Киришимы. Эта нервозность тоже передавалась практически по воздуху.       Всё, что мог видеть Кацуки — подрагивающие плечи и напряжённые брови Эйджиро, но от этого вида уже становилось как-то гадко. Ещё никогда разговор с кем-то не вызывал такого чувства — хотелось утешить — ещё хуже. Бакуго считал тех, кому нужно утешение, слабаками, а жалости не испытывал ни к кому и никогда. Но не сейчас. Сейчас у него будто что-то ломалось внутри.       — Ладно, там урок скоро на… — выдавил из себя Киришима, а потом вскрикнул от неожиданности: Бакуго притянул его к себе за плечи и обнял. Слишком мягко, неумело и непонятно. Будто не знал, как нужно обнимать людей, будто нужно было что-то особенное, но Бакуго замешкался. Он не гладил Киришиму по спине, успокаивая, он просто держал его в своих руках, в своих сильных руках, придавливая к широкой груди и будто защищая от всего мира. А тому уже этого хватало, чтобы затолкать поглубже рвущиеся наружу рыдания.       Кое-как протиснув свои руки под мышки Кацуки, Эйджиро всё-таки смог обнять его ещё и в ответ, утыкаясь носом в сладко пахнущую шею, запах которой так давно хотелось ощутить. Вся эта ситуация была дикой и абсурдной — ну кто мог когда-нибудь предположить, что Бакуго сам кого-нибудь обнимет? А сейчас именно это и происходило. Они сидели под офигительно голубым небом, обнимались и старались не подавать виду, что их сердца мистическим образом стали колотиться одинаково быстро. Жар тела Кацуки отдавался мурашками по всему телу Эйджиро, да и по телу самого Кацуки — на шее были видны эти милые пупырышки.       — Потом расскажешь. Вечером, — сдавленно проговорил Бакуго, а потом, уже оттолкнув от себя Киришиму, грубо, но краснея едва ли не до кончиков ушей, добавил: — То, что сейчас было — было, чтоб ты не разревелся. Я сделал это только ради этого, тебе понятно?! Я вообще этого не хотел.       «Ты только что заставил меня поверить, что это было просто потому, что ты захотел меня обнять. Кого ты обманываешь, Кацуки?» — мелькнуло в голове Эйджиро, но тот всё равно поспешно кивнул, а потом, подскочив на месте, заметался:       — Конечно-конечно, — и ехидно подмигнул, оказываясь уже у самого выхода. — Уро-ок!       И скрылся за дверью.       «Придурок», — мысленно описав действия Киришимы, Бакуго непроизвольно улыбнулся. Тот Киришима, который от него только что убежал, ему нравился явно больше — он не выдавливал улыбку и, видимо, был действительно счастлив.       Стоп. Нравился больше. Больше, чем что? Чем ноль?       Кацуки захотелось дать себе по лицу. Эта хрень была явно заразной, а этот придурок явно ещё огребёт за то, что распространяет эти странные бактерии…