The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Тем летом, когда Микки встретил его, он с ничтожной грустью осознал, что океан не синий. Все говорят, что он синий. Они все думают, что это так, изображают, называют, поют, воображают его в синем цвете, но это неправда. Ни в солнечный, ни в штормовой дни океан не бывает синим. Милкович замечает, задерживая взгляд на шёлковой ряби Атлантического океана, что тот зелёный. Серый. Коричневый. Но не синий. Может, малейший намёк на синий проглядывается, но лишь с большим усилием. Всматриваясь в воды океана и осознавая это, ты начинаешь гадать, что породило эту иллюзию и, если всё-таки небо отражается в воде, почему только оно — та самая ясная лазурь, которую мы все знаем и любим? — Океан зелёный, — говорит Микки, облакачиваясь на тёплые деревянные развалюшные перила набережной. Он моргает из-за яркого отражения солнца на волнах, и Мэнди вытирает пот со лба. Её острые чёрные брови сведены вместе, а кожа разрумянилась из-за солёного воздуха. — Чего? — спрашивает она, затянувшись наполовину скуренной сигаретой, мелькающей в её пальцах. — Океан, — повторяет Микки, — он зелёный. — Не всегда, — отвечает она. — Мексиканский залив не зелёный. — Как ты, блять, можешь это знать? — Видела. Микки фыркает: — Ты никогда не была южнее Вирджинии. Мэнди кашляет и тянет руку к груди. — Картинки из Гугла, знаешь ли. В любом случае, какая разница? Микки пожимает плечами: — Никакой. Мне всегда говорят, что он синий. Но он не синий. Мэнди давит смешок. Её голубые глаза блуждают по океану в поиске доказательства, густые чёрные волосы крутятся из-за всё того же солёного воздуха. — Да, думаю, ты прав. Волны сегодня бушуют. Спасатели запрещающе машут тем, кто приходит на пляж без досок для сёрфинга. Мэнди мягко проводит неровным ногтём по деревянной поверхности перил, изящно удерживая сигарету между двумя пальцами другой руки. Микки крутит свой бэйдж в руках. Смотрит на часы. Пять минут до начала работы. — Дай сюда. Она передаёт ему сигарету. Он коротко затягивается. — Гадкая привычка, — морщась, бросает девушка вскользь. — Всё что угодно, если помру быстрей, — бубнит Микки под нос. Рабочий день ещё не начался. До него четыре минуты. Он бросает взгляд на знак "На пляже не курить" и дымит сигаретой снова. — Какое число сегодня? — спрашивает Мэнди. — Туристы будут торчать здесь ещё три с половиной месяца, Мэндс. Вместо ответа она глубоко вздыхает. Три минуты. Мимо проходит соседская девушка в униформной рубашке из магазина для туристов, расположенном в нескольких кварталах от сюда. Она машет рукой, глаза усталые. Брат с сестрой молча машут в ответ. Две минуты. — Я просрала её, Мик, — тихо говорит Мэнди, взвешивая слова. — Просрала что? — Работу, — она замолкает, оставляя его в полной тишине. — Какую из? — угрюмо спрашивает он. — Джуси Бар. Микки передаёт ей сигарету обратно. Почти выкурена. — Из-за чего? — Они стали партнёрами какой-то программы по обмену. "Заставим всех американцев потесниться, чтобы освободить место для итальянцев", — произносит она сквозь сжатые зубы. — Колин не обрадуется, — предупреждает он, отталкиваясь от ограждения и цепляя свой бейдж "МИККИ" обратно. — Океан чертовски зелёный, — болтает она под нос, пока он удаляется в сторону "Лео'с Пиццы". Милкович оборачивается в стеклянных дверях молочного цвета и видит, как она ещё раз задумчиво втягивает дым, прежде чем выбросить сигарету, затем поправляет непослушные волосы и начинает пробираться через поток идущих навстречу людей. Её кожа розовая от солнца, длинные ноги быстро уносят всё дальше, впивающиеся в толпу глаза возвышаются прямо над высокими скулами и полными розоватыми губами. Микки моргает, и сестра растворяется. Он толкает дверь, заходит внутрь, и прохладный воздух приветствует его свежестью. Пиццерия пуста — только десять утра. — Лео! — орёт Микки. — Ты здесь? Раздаётся шарканье ногами, бряцанье — и в дверях кухни появляется пухлый лысеющий мужчина с чёрными засаленными волосами и здоровенным краснючим носом, самым кривым, когда-либо замеченным в истории человечества. — Что? Чё хочешь, Микки? Время, блять, деньги. — Тут никого нет. — Да, но каждую секунду, потраченную на тебя, мне придётся утопить в вине, когда я вернусь домой. Микки улыбается: — Забавно, я думал, ты больше по пиву, мужик, — он бросает красноречивый взгляд на солидное пузо Лео. Тот кивает: — Самый умный, я вижу? Так, парень, даже не думай подшучивать по этому поводу снова, или я иду обратно на кухню. — Ладно, ладно, — Микки останавливает его поднятыми вверх руками. Лео нетерпеливо смотрит. — Слушай, Мэнди выгнали с работы из-за какой-то херни по обмену, мне нужно взять ещё одну смену. Лео искоса смотрит на него. — Микки, если ты возьмёшь ещё одну смену, то будешь торчать здесь целый рабочий день. — Ну-у… — А я, — он перебивает Микки, — открывал пиццерию не для того, чтобы предоставлять всем своим посудомойкам медицинскую страховку. Микки отрицательно качает головой: — Никогда не имел этой херни. Да и не просил. Лео скребёт в затылке и сопит. Наконец вздыхает. — Окей, парень, ты мне нравишься. И плюс, ты из банды Колина… — И-и? — И-и… это против правил, типа ты мелкий, но в то же время самый ответственный кусок дерьма, которого я когда-либо нанимал, поэтому как ты смотришь на то, чтобы стать помощником менеджера? Микки вылупился на него, рот полуоткрыт, ноги приросли к полу. Лео передразнивает его, открывая рот с тупым выражением лица. — Что? Ты отказываешься? Один из тех святош, не берущих ответственность за выполнение работы без квалификации или что? — Нет, — быстро произносит он. — Нет, я… — Польщён? Удовлетворён? Возбуждён? Тебе не стоит подлизываться ко мне, Микеланджело, просто отработай этот день и приходи завтра в восемь утра полным сил и с горящими глазами, готовым начать новую жизнь, угодничая людям, договорились? — Да. Блять. Да, спасибо, Лео, я должен тебе, — он давно не улыбался так искренне, как улыбается сейчас. — Ты должен мне шесть рабочих часов, поэтому приступай, — Лео хмыкает и живо возвращается на кухню. — И не называй меня блядским Микеланджело! — запоздало и беззлобно выкрикивает в спину начальнику Микки. Его душа поёт. Океан не голубой. Я только что получил повышение. Может быть я брошу курить. — Вы открыты? Пока Микки думает, что ответить, его взгляд неосознанно блуждает по подростку, приближающемуся к прилавку. Вихрастые рыжие волосы, веснушки, квадратный подбородок, бесцветные глаза. Узкая заношенная майка обтягивает грудь, шорты явно не подходящие по размеру. Всё в парне кричит о том, что он беглец; его волосы, его обувь, его кожа указывают на то, что он пока ещё держится на плаву только благодаря неплохим воровским навыкам и жажде выжить. — Да, мы открыты. Сорванец делает заказ, роясь в карманах в поисках мелочи. Микки толкает ему его кусок сырной пиццы по поверхности стойки, и глаза парня оживают. Он хватает тарелку, игнорируя чек и не заморачиваясь с поиском свободного стула, съедает этот кусок за четыре укуса и поворачивается, чтобы уйти. Микки наблюдает за ним, пока тот удаляется, и хмыкает. Затем смотрит на часы, пожёвывая губу. Пять часов и пятьдесят восемь минут до конца рабочего дня.

———————

Ночи в Азурре холодные вне зависимости от сезона. Говорят, это связано с океаном, течениями и ветрами, но Микки был в Ошен Сити, и в Рехоботе, и в Кейп-Коде, и каждый раз возвращаясь оттуда, он замерзает сильней, стоя на пустой набережной. Но сегодня он едва чувствует холодок, обнимающий за плечи. Повышение. Повышение. Он считает немного нелепым радость за малюсенький шаг вперёд от, как красноречиво выразился Лео, посудомойки к помощнику менеджера. Однако повышение, успокоившее переживания насчёт увольнения Мэнди, и новый титул в трудовой книжке не могут оставить в покое. Он вдыхает солёный воздух, а затем нащупывает в кармане сигарету с зажигалкой. С первого же щелчка прикуривает. Никогда ещё одурманивающий газ в лёгких не чувствовался так хорошо. Он потихоньку топает к дому, натыкаясь на явный контраст образов набережной в дневной суматохе и ночью. Сейчас она практически пустынна, за исключением группы подростков, которые раскуривают травку, катаются по неровному деревянному настилу и выкрикивают похабные комплименты девушкам, имеющим несчастье проходить мимо. В окрестностях набережной находятся высотки-отели, дома в аренду и рестораны — настолько дорогие, что закрываются к тому времени, как туристы уезжают с курортов. Никто из местных не в состоянии позволить их себе. Если продвинуться вглубь, то здесь уже всё не так блестит и сверкает: всё ещё привлекательные, годные для жилья, но уже шумные отели, в которых персонал улыбается меньше, за счёт чего пляжные домики выглядят куда больше… любимыми. Минуя отели, попадаешь в многочисленные ловушки для туристов: тысячи лавчонок, продающих дерьмовые футболки с принтами, или плюшевые игрушки, или другую бесполезную наносовременную срань. Микки на секунду задумывается (не в первый раз), крепко ли спят владельцы всего этого после бессовестного сдирания денег у дебилов. А в самом конце — беспрерывный карнавал и доки, откуда на закате лодки отплывают в залив. Однако между задворками и магазинами есть одна улица. Та самая, которая внезапно появляется и так же внезапно исчезает. Моргают неоновые вывески, уже на улице слышится громкий смех, доносящийся из некоторых клубов и сливающийся в один большой сгусток энергии. Микки знает: это кратчайший путь домой. Надо поскорей миновать улицу, пока тупо не началась доминошка: постоянно открывающиеся и закрывающиеся в ряд двери, блокирующие дорогу, суматоха, от которой у любого туриста закружится голова. Хотя, Микки старается избегать это место в любое время. Это гейская часть города. Местные знают это, даже если не произносят вслух. И не то, чтобы у Микки были какие-то проблемы с этой гейской хернёй. Срал он на пидоров. Единственное, что его заботит, это комментарии и предложения, льющиеся непрерывным потоком до тех пор, пока он наконец не доберётся до конца этой удушливой улицы. По какой-то причине, которую Микки, скорей всего, никогда не раскроет, геи тупо хотят его. И это пиздец как неудобно. Он не знает, что толкает его свернуть сюда сейчас. Может, его новоприобретённое чувство внутреннего спокойствия, может, спешка домой, чтобы объявить всем хорошие новости. Но что-то побуждает его забыть о возможных тревожных приключениях и просто поскорей дойти до дома. Проходит пятнадцать секунд, после того, как его нога ступила на эту ёбаную улицу. — Привет, сладенький! Микки закусывает губу и продолжает идти. — Хочешь перекусить, дорогой? Милкович вскидывает руку ко рту, прежде чем какая-то мысль приходит ему в голову, и он поспешно сует обе руки в карманы, пряча татуировки. Но затем понимает, что слишком поздно. — О, ты можешь выебать меня когда тебе вздумается! — Как насчёт отвалить нахуй? — огрызается он на наглый голос и продолжает перебирать ногами и игнорировать свист, доносящийся время от времени из открывающихся дверей клубов, обдающих Микки теплом, когда он проходит мимо. Он поднимает свой взгляд один раз — всего один раз — прямо перед маленьким переулком и от неожиданности почти останавливает быструю ходьбу. Он щурится и делает вывод, что да, там действительно стоит тёмная фигура. Две тёмные фигуры. В этот раз он всё-таки останавливается и пялится за неимением лучшего варианта, хотя что-то кажется ему странным здесь. Фигуры немного придвигаются друг к другу. И тут Микки видит его снова, едва освещённого уличными фонарями, расположенными по краям дорожки. Несомненно-тот-самый-сорванец с рыжими волосами и веснушками прямо сейчас опирается на руку какого-то старика, улыбаясь фальшивой хитрой улыбкой, и Микки видит, как старпёр протягивает мальчугану что-то, подозрительно похожее на увесистую пачку долларов. Его желудок выкручивается. Холодный воздух становится ощутим. Бросает в дрожь. Пареньку не больше семнадцати. Какой сраный извращенец будет платить подростку за секс? Микки вспоминает, каким проголодавшимся показался этот парень утром, и его сердце обливается кровью. У мальчугана не было- нет ни копейки. Но продавать своё тело, чтобы заработать на обед? Это абсолютно другое. Кто-то толкает Микки в плечо, и он осознаёт, что стоит уже на совершенно другой улице в нескольких метрах от того самого квартала. Проморгавшись, он опять ищет глазами ту пару и почти подпрыгивает, обнаружив, что они направляются в его сторону. Чувство негодования поднимается к горлу, когда он видит, что мужик, заплативший за услугу, даже старше, чем он сначала полагал — где-то около лет шестидесяти. Милкович втягивает носом воздух. Взгляд теряет фокусировку. Он принимает решение. — Эй! — окликает он пару, когда та равняется с ним. Они делают ещё пять шагов, прежде чем приостановиться. Микки закатывает глаза: — Да, да, ты, Морковкин. Я с тобой разговариваю. Парень вроде бы как отмирает, а затем медленно поворачивается, глаза сужены. Микки набирает воздух в лёгкие. Что за хрень он творит? — Ты серьёзно хочешь поехать к этой мудацкой мочалке за пару сотен баксов? Паренёк быстро моргает, но старик ощетинивается: — А ты ещё кто, к ебеням? — спрашивает мужчина таким голосом, будто всё, что ему кончали в рот последние сто лет, всё ещё находится в его горле. Микки игнорирует его, подходя ближе к рыжеголовому, смотря прямо в его (очень зелёные и очень большие) глаза. — Я могу приютить тебя на неделю. Место для сна и еда включены. Глаза сорванца расширяются, а затем его взгляд становится мягче — теперь в нём виднеется благодарность. Он выпускает руку старпёра и немедленно подходит к Микки, подчёркивая это решительно сжатым подбородком. — Подожди. Подожди! — выкрикивает мужчина. — Деньги верни. Он скрещивает одну руку на груди, другую удерживая на весу. Но Микки фыркает. Он бросает взгляд на рыжего, который уже ожидающе смотрит на него. — Сколько он тебе заплатил? — спрашивает Милкович. Без единого слова парень протягивает ему деньги. Микки нетерпеливо пересчитывает их. — Триста… четыреста… Четыре сотни баксов? И всё? За него? — интересуется он, указывая на рыжеголового, стоящего правее. — Во столько ты оцениваешь его? Тогда тут ты обломался, имбицил. Мальчуган выглядит онемевшим, старательно отводя взгляд в сторону. Возможно, это из-за неоновой подсветке, но Микки может поклясться, что на его лице выступил багрянец. Мужчина напротив раздражённо прокашливается, протягивая руку: — Деньги. Глаза Микки скользят с денег в своей руке на мужчину перед ним. — Слушай, чё скажу, — наконец говорит он, смочив большой палец, чтобы пересчитать деньги снова. — Рыжий забирает себе половину, потому что ты стоял и лапал его где-то пять минут. Такой эскортник, как он, получает за это примерно две сотни. Так и сделаем. Устраивает тема? Микки протягивает две стодолларовые купюры рыжему, а оставшуюся сумму отдаёт мужчине напротив. — Это грабёж! — восклицает тот, и Микки стреляет бровями. Он делает шаг вперёд, не разрывая зрительный контакт с ним. Затем припечатывает деньги к груди старика и облизывает губы. — Тебя. Всё. Устраивает? — повторяет Милкович с расстановкой и видит, как мужчина весь сжимается, наконец утвердительно мямля. Микки опасно улыбается широкой саркастичной улыбкой. — Вот и хорошо, — он злобно треплет старпёра за щёку. — Ты получил своё за траханье с малолетними мальчиками. Доброй ночи! Микки давит смешок, пока мужчина протискивается обратно к аллее, где раньше давал деньги рыжему. Микки подпрыгивает, ощущая, как чужая ладонь проскальзывает в его собственную. — Какого хуя?! — выкрикивает он, отступая и поворачиваясь лицом к стоящему рядом пацану, и сухо сглатывает, когда замечает его озорную улыбочку. Малец почти пылает в неоновом свете, глаза тёмные и голодные. Это не должно заставлять грудь Микки сжиматься. Но что-то там всё же сжимается. — Ты отведёшь меня к себе или как? — спрашивает рыжий бархатным спокойным голосом. Микки моргает, и ему требуется пять секунд, чтобы вспомнить, что вообще-то он недавно предложил этой проститутке жильё. На неделю. — Да, эм… — тупо начинает он, но затем сглатывает и начинает сначала: — Как там твоё имя? Рыжеволосый долговато думает, прежде чем ответить: — Кёртис. Микки сужает глаза, вздыхая и закусывая нижнюю губу. — Твоё настоящее имя, Рыжий. — Я… — парень обрывает предложение почти сразу, натыкаясь на выразительное выражение лица Микки и поднятые брови, заметно сглатывает и болтает под нос: — Йен. — Йен, — повторяет Микки. Он хмыкает на выражение лица рыжего, который трясётся и глядит широко раскрытыми глазами. — Я не коп, выдыхай. Йен заметно расслабляется, делая ещё одну попытку соединить их руки. Микки уже собирается протестовать, но затем видит глаза Йена, в которых отражается капелька чувства безопасности, крутящаеся где-то там вместе с видимым вожделением, и закрывает рот, позволяя пальцам Йена полностью сплестись с его собственными. — Думаю, ты чувствуешь себя лёгкой добычей в подобных местах, а? — мягко произносит Микки. Йен фыркает, но его короткая улыбка говорит "спасибо" пониманию Милковича. Микки стоит на месте ещё пару секунд, восстанавливая дыхание и изнывая от желания сейчас же вырвать свою руку из чужой, но справляется с этим. В конце концов, даже если он держится с кем-то за ручки, может быть, всё свалившееся дерьмо минёт стороной, и он просто придёт домой и завалится спать. Наконец, они начинают идти. Шаг за шагом.