The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

2 октября, 2015 Сейчас девять утра, но я уже не сплю как несколько часов. Фиона говорила мне не пить капучино после пяти вечера, но сейчас не хочется думать, что она была права. Звук газонокосилки за окном и шум готовящегося завтрака внизу мешают заново заснуть. Они болтают, болтают, болтают, как будто не знают, что субботы созданы для тишины. Если бы мой голос что-то решал, я бы посвятил все дни тишине. Единственное, чего я хочу, это чтобы всё приостановилось на немного: школа, ответственность, деньги, время. Мне семнадцать, я почти взрослый, и на меня всё давит слишком сильно. В последнее время я подустал от школы, друзей, семьи. Ничего не меняется, а всем и насрать. Саут-Сайд всё ещё серый — цепь одинаковых домов в ряд — их я помню с детства. Опасный, уродливый, ничтожный. Шиномонтаж в квартале от моего дома не перекрашивал свою табличку со времён моего рождения. Хочется чего-то нового. Изменнние декораций узкой чёрной полосы Чикагского ада. Может, я присоединюсь к цирковой труппе, а может, сбегу в Нью-Йорк. Это было бы эдаким приключением. Время от времени жизнь кажется мне настолько скучной, что не хочется вылазить из кровати. Это, наверное, из-за того, что я подросток, мне надо много сна. Я напоминаю себе, что последний год в старшем классе должен быть моим самым лучшим годом, и мне нужно окончить его красиво. Иногда мне волнительно думать о том, что будет в конце года: бал, выпуск, вечеринки. Но что-то бессмысленное чувствуется в этом, настолько бессмысленное, что я часто гадаю: неужели я жду этого только потому, что система подразумевает это? На самом деле, я не до конца понимаю, что значит "система", но я завёл пару новых друзей, которые слушают рок и не только много поют, но и говорят о ней. Из их уст получается, что "система" — что-то не очень хорошее, и я, пожалуй, соглашусь. Что касается моих друзьей, они единственное интересное, что происходит со мной в жизни. Они надевают в основном чёрное, имеют пирсинг и татушки, и три из них приезжают в школу на байках. Все боятся их, и, думаю, я тоже боялся их до определённого момента. Но сейчас нет. Впервые я встретил Джака на моём любимом уроке физры. Он попытался прийти на разминку в джинсах, и тренер орал на него, сетуя на то, как ему не повезло провозиться с этим парнем ещё год. Кажется, Джак завалил экзамены в старшем классе и остался тут, потому что я мог поклясться, что он был старше меня на год. Джак сказал, что у него нет сменки, поэтому я выручил его и одолжил ему запасные треники. В раздевалке он поделился, что ненавидит спортзал, потому что полный отстой в спорте. Я сказал, что у меня неплохо получается и я мог бы помочь ему, если он хочет. Сначала мне показалось, что он разозлился, но затем он немного смягчился, поблагодарил меня и сказал, что не хочет снова облажаться, и поэтому ему приходится зависать в этой дыре ещё один год. Джак высокий, с чёрными волосами, торчащими во все стороны. Он облеплеплен пирсингом и иногда приходит в школу с нехилыми фингалами. На этой неделе он познакомил меня со своими друзьями, и я научил их паре ништячков в баскетболе. Марси — низкая щекастенькая второкурсница, которую я часто замечаю на заднем сиденьи мотоцикла Джака. Её губы всегда намалёваны вишнёвого цвета помадой, а веки подведены чёрным. Улыбается она намного чаще, чем по ней можно сказать. Нэйт — чернокожий накачанный парень с бритой головой. Он обычно молчит, но смех у него на самом деле замечательный. Однажды, когда Джак бренчал на гитаре, Нэйт тихо подпевал. Я сидел рядом и слышал, как красиво и шелковисто его звучал голос. Джеффри самый шумный из компании, любит пререкаться с учителями и иногда — с другим учениками. Он крепкий, загорелый, и я не думаю, что нравлюсь ему, потому что именно он был самым спортивным из них (футболист), пока Джак не привёл меня. Последняя из тусовки, Роз, среднего роста, с ярко-розовыми волосами, большими глазами, с чёртовой кучей футболок Hello Kitty и какой-то эмоциональной травмой. Она часто дотрагивается до моей руки, смеётся с моих шуток, даже если они несмешные. Иногда она сидит у меня на коленях, иногда — на коленях Джеффри, Нэйта или даже на коленях тех, кто не входит в нашу компанию. Возможно, так она флиртует, но кто знает. Она нервирует меня. И далеко не в хорошем смысле. Я зависаю с ними дольше, чем с моими старыми друзьями, и я думаю, те уже начали это замечать. Вчера, когда Джак поманил меня за их столик во время обеда, я выбрал эту компанию вместо компании парней с футбола. Не думаю, что они были счастливы, но и злиться не злились. Мои новые друзья классные, но соответсвую ли я им вообще? Я из Саут-Сайда, бедный, если не сказать хуже, и они пугают меня больше, чем пьяные головорезы с моего района. У меня нет тату, нет пирсинга, езжу на велосипеде, который у меня с двенадцати лет. Я потихоньку привыкаю слушать рок, но всё-таки чаще зависаю на "Топ-40 этой недели", хотя, конечно, им я этого не скажу. Когда я отказался занюхивать кокс на одной из вечеринок, они со смехом подобрали мне кличку Золотой ребёнок. Я сказал Джаку, что никогда раньше не сидел на мотоцикле, поэтому он заедет за мной сегодня, чтобы покататься. Меня это нервирует. Не знаю почему. Я провожу больше времени с Джаком, вот почему мне комфортнее с ним, чем с остальными. Наверно, это из-за предстоящей езды, однако моё сердце чертовски сильно бьётся. Он приедет с минуты на минуту.

———————

— Какого чёрта?! — послышался громкий возглас Мэнди. Микки неосознанно дёрнулся, как только переступил порог дома, где кроме него жили его братья и сестра. Всю дорогу до дома они с Йеном молчали, но всё же он чувствовал неотрывный взгляд парня на себе, особенно тогда, когда Микки отпустил его руку, чтобы сунуть ладони в карманы, как только огни клубов растворились в темноте. Сейчас рыжий неуверенно топчется позади Милковича, а глаза Мэнди быстро бегают между двумя парнями. Она сидит на диване перед жужжащим телевизором. — Чё? — наконец негромко выдавливает Микки. Он знает, что имеет в виду его сестра. Он знает, что его семейные не одобряют идею приводить друзей на ночёвки. На самом деле, Микки не может точно утверждать, есть ли хоть у одного из них близкий друг за пределами семьи. Мэнди пронзает его взглядом, которым можно плавить железо, и многозначительно указывает на мальчугана за его спиной. Микки поворачивается, чтобы кинуть взгляд на Йена, и чувствует, как его лицо приобретает почти такое же шокированное выражение, как и у Мэнди, будто он уже успел забыть, что Йен тоже здесь. Но затем Милкович опять превращается в жёсткого парня с ноткой непреклонности в облике, сводя губы в прямую линию и оттопыривая подбородок. — Что. Что?! Мне уже нельзя друга завести? — выплёвывает Микки, поворачиваясь обратно лицом к сестре. Мэнди сощуривается. — Безусловно. Оно бы и прокатило, если бы у тебя хоть когда-нибудь был друг, — парирует Мэнди. Микки хмыкает, снова глядя на Йена через плечо. Руки парня сцеплены в позе я-делаю-всё-возможное-чтобы-исчезнуть, и необъяснимо, но факт — плечи Микки расслабляются. — Хэй, — говорит Микки чуть нежнее, чем хотел. Йен не сразу понимает, что обращаются к нему, но затем наконец с волнением поднимает взгляд вверх, к глазам парня напротив, заставляя Милковича непроизвольно сглотнуть. — Тебе нужно принять душ, да? Я пока найду что-нибудь перекусить, — от кивка и маленькой улыбки детёныша у Микки теплеет в груди. Он давит смешок и игнорирует желание вернуть такую же улыбку обратно. — По коридору направо. Полотенца в шкафу. Найди там какой угодно гель для душа, только не трогай кусковое мыло. Оно Колина. — Спасибо, — Йен произносит это так тихо, что Микки едва слышит. Но он всё равно кивает и следит за удаляющейся высокой фигурой до тех пор, пока не слышит отдалённый звук напускаемой воды. Затем направляется в крохотную открытую кухоньку, находящуюся прямо слева от гостиной. Он крепко сжимает зубы, когда слышит мягкие шаги за спиной. — Мэнди, у меня нет сил, чтобы ораться с тобой. У меня был долгий день, — расплывчато поясняет Микки, не бросая взгляд назад. В ответ Мэнди фыркает, подпирает стойку спиной и смотрит, как её брат вглядывается в недра холодильника в поисках чего-нибудь. — Это и мой дом тоже, — оперирует она фактом. — Да, — отстранённо отвечает Микки, выуживая наполовину пустую банку томатного соуса и поворачиваясь к шкафчикам, чтобы найти пасту. — Так ты мне объяснишь, чего пытаешься добиться, волоча потерявшихся щенков домой? — спрашивает Мэнди, не пытаясь особо сострить. Микки выпрямляется, сканируя открытый шкафчик на наличие спагетти, сдувая прядь волос с глаз, когда наконец обозревает маленькую пачку макарон-перьев. — Микки. Он наконец разворачивается лицом к сестре, которая ждёт объяснений, скрестив на груди руки и подняв высоко брови. Дальше тянуть уже некуда. — Он продавался на улице шестидесятилетним старикам, чтобы накопить на еду, Мэндс. Мэнди хмыкает: — Он и ещё сотня таких же беглецов в этом засраном городе. Почему кто-то из них должен нас волновать? — Он приходил в кафе прямо перед тем, как… Меня повысили, в общем-то. Теперь я помощник менеджера. Девушка оживляется, выпрямляясь в полный рост: — Гонишь? В "Лео’с"? Микки кивает, сидя на корточках и роясь в беспорядке тарелок и кастрюль, наконец вынимая одну подходящую. — Без шуток, — он утвердительно кивает головой. — Эм… Поздравляшки, — мягко говорит Мэнди. — Спасибо, — поворачивается Микки, отвечая так же мягко. Он нежно отстраняет её от раковины и набирает полную кастрюлю воды. — Итак, он пришёл в кафе… Микки вздыхает, понимая, что сестра не успокоится. — Да, он пришёл, выглядел как дерьмо, заказал кусок пиццы и съел его прямо за стойкой. С такой скоростью, что я засомневался, существовала ли эта сраная пицца вообще. — Окей, — подгоняет Мэнди. — И что было дальше? — А потом, — начинает Микки, — мне захотелось срезать путь домой. Ну, знаешь, через чёрный ход, — Мэнди кивнула. Она знает. — Ну, и я увидел его снова — узнал и увидел, как какой-то озабоченный педофил пытался заплатить ему четыре сотни баксов за трах. Я просто не смог… — он делает паузу, проводя рукой по губам. — Не смог по-долбоёбски пройти мимо. Я предложил ему место перекантоваться неделю, если он свалит от этого чувака. Мэнди молчит минуту, пальцами легонько выстукивая по стойке. — Так ты у нас кто? Спаситель шлюховатых мальчиков? Микки просто фыркает: — Вселенная подкинула мне неплохой шанс добавить пару очков к карме, — говорит он, пока ставит кастрюлю на огонь и смотрит на постепенно нагревающуюся воду. — Ты же не веришь в эту поебень, — напоминает Мэнди, и он дёргает плечами, решая не отвечать в этот раз. — У него хотя бы есть имя? — Йен, — отвечает Микки после небольшого молчания, во время которого подмечает, что душ больше не наполняет тишину шумом льющейся воды. — Йен, — повторяет Мэнди, вытягивая гласные и прищуриваясь. — Да? Брат и сестра одновременно поворачивают головы вправо, и Микки (он этого никогда не признает) едва не проглатывает язык. Рыжеволосый стоит посреди комнаты в одних боксерах и узкой майке, нервно приглаживая волосы, и на его лице возникает намёк на улыбку. Просто чёртов Адонис во плоти. Микки уверят себя, что это всего лишь обычная мерзкая, смущающая зависть по отношению к пареньку с его торсом, бурлящая где-то в глубине его живота. Точно не что-то похуже. Микки бросает все свои силы на то, чтобы сконцентрироваться и не начать заикаться, когда махает рукой в сторону маленького стола, втиснутого в уголок у противоположной стены, и говорит: — Падай, я щас чёнить сварганю, — он далеко не аккуратно разрывает упаковку с макаронами и вываливает их в кипящую воду. Йен следует его указаниям после секундного замешательства. Мэнди глядит на мальчика-эскортника, а затем подаётся вперёд, чтобы присоединиться к нему за столом, облакачиваясь на столешницу. — Итак, Йен, — начинает девушка. Микки упирается спиной в стойку, выжидая полной готовности макарон, и делает всё возможнейшее, чтобы не так заметно пялиться на Йена. — Откуда ты? — спрашивает брюнетка почти ласковым голосом. Кадык Йена дёргается, большой палец тянется к губам, пока парень раздумывает, как ответить, после чего, по-видимому, решаясь всё-таки открыть рот. — Чикаго. Микки хмыкает: — Далековато от дома забрался. Йен грустняво кивает: — Ага. — Почему Нью-Джерси? Как ты оказался в Азурре? — задаёт очередной вопрос Мэнди. Йен пожимает плечами, сцепливая руки в замок и ссутуливаясь на стуле. — Хотел увидеть океан. — Увидел? Что думаешь? — не унимается сестра. Йен фыркает: — Не настолько синий, как все уверяют. Микки указывает на него с поднятыми бровями и победной улыбкой в адрес Мэнди: — Видишь? Я не вконец ебанулся. Океан зелёный, стерва. — Всем тупо насрать, Мик, — парирует та, и Йен пытается скрыть полуулыбку. — Так значит, тебя так зовут? — спрашивает Йен, направляя взгляд зелёных глаз прямиком на Микки. — Мик? — Микки, — поправляет Милкович. — Микки, — повторяет Йен. — А ты… — он смотрит на брюнетку. — Мэнди. — Точно. Старший Милкович прочищает горло и приходит к выводу, что пасте вариться ещё как минимум две минуты. — Так почему ты уехал? — удивляет самого себя Микки, задавая такой вопрос. Йен задумчиво жуёт губу, раздумывая. — Дерьмовая однообразная жизнь с семьёй? Проблемы в отношениях? Скука наедине с собой? Причин много. — Хм, — Микки опять поворачивается к своей кастрюле, подходя ближе, вытаскивая и бросая одну макаронину на стойку, чтобы размозжить её ложкой. Идеально. — А вообще, как вы зарабатываете на жизнь? — вновь говорит Йен. Микки громко вздыхает, когда понимает, что дуршлаг опять куда-то задевался. — А ты разве не помнишь, как заказывал у меня кусок пиццы каких-то двенадцать часов назад, м, Рыжий? Йен моргает, добрых несколько минут пытаясь вспомнить, когда наконец его лицо озаряется: — А… А! Так это был ты! — Агась, — Микки хмыкает, перекрывая звук шипящей воды, когда пропускает содержимое кастрюли через дуршлаг. — Это был я. — Ты владелец той пиццерии? — спрашивает Йен. — Не. — Помощник менеджера, — вклинивается Мэнди, указывая на брата с гордой улыбкой. — А я, — начинает она, потягиваясь руками и ногами во все стороны, — имею дело с торговлей и своеобразным искусством одновременно. Спасатель, предприниматель… — Да кассир она, — поясняет Микки и прячет довольную улыбку, когда Йен начинает смеяться. — Захлопнись нахуй. Официантка, нянька… Что ни назови — я перепробовала всё. Кроме, наверное… — жестикулирует Мэнди, в воздухе обводя руками его фигуру, — твоей профессии. Улыбка Йена немного уменьшается. — Да, кстати говоря, у тебя есть сутенёр, Рыжий? — спрашивает Микки, одновременно добавляя соус в макароны. — Эм. Нет. Никогда не останавливался в одном месте надолго, — отвечает Йен честно, хотя и нервно. Милкович чешет кончик носа. — Это чертовски опасно. Откуда ты знаешь, что твои клиенты не окажутся подражателями какого-нибудь Джеффри Дамера¹? Йен сглатывает: — Я и не знаю. Интуиция. — Так ты рискуешь жизнью, продаваясь этим сморщенным педикам, просто чтобы не остаться голодным в течение недели? Йен скребёт по щеке, тускнея взглядом. — В этом и суть, я думаю. Кто-нибудь из таких, как я, умирает каждый день, с сутенёрами или без. В это время года никто не нанимает тебя для честных услуг. В честных заведениях, если так можно сказать, все места уже заняты. Брат с сестрой тупо моргают на его внезапное жёсткое откровение. Йен пожимает плечами: — Смерть в любом случае… неизбежна. Так? — кажется, будто он сам не уверен в своём утверждении. — Окей, хорошо, — начинает Микки, вытаскивая три глубокие миски и накладывая в каждую по порции макарон. — Ты не обязан умирать, надрачивая латентным престарелым мудакам с их голубиными яйцами. Этого как раз-таки и можно избежать, — объясняет он. Затем делает вдох, разворачиваясь лицом и ставя две миски перед сестрой и Йеном и третью — перед свободным стулом, в который секунду спустя и опускается. Наступает тишина, во время которой все трое копаются в своей пасте, и Йен опять сметает всю еду со своей тарелки так быстро, что Микки задаётся вопросом, а не провёл ли он последние пятнадцать минут, валяясь в припадочной лихорадке. — Мы подыщем тебе какую-нибудь работёнку, — предлагает Мэнди, удивляя всех за этим столом. — Чтобы тебе не пришлось заниматься этим снова. — Чего я действительно хочу, так это танцевать. В одном из клубов. Но везде, куда я пытался устроиться, мне давали от ворот поворот, ведь я несовершеннолетний. Хотя, вообще-то, здесь я ещё не пытался. Микки мусолит пальцем губу, вперившись взглядом в свою миску, внезапно теряя интерес. — Уверен, что это твоё призвание? Стриптизёр? — он понятия не имеет, почему при мысли об этом его живот скручивается в узел. Он фокусирует взгляд на той части ладони Йена, где большой палец переходит в указательный, теряя терпение от его затянувшегося молчания. Когда парень начинает говорить снова, Микки встречается с ним взглядом. — Я больше ничего толком и не умею. Это единственное, в чём я хорош, — он произносит это глухо, и Микки задумчиво барабанит по столу. — Не может быть, — говорит Мэнди мягко, даже нежно. Всё, что она получает в ответ, — это уклончивое пожатие плечами от Йена. Затем все трое опять замолкают. Йен опускает взгляд на свою пустую миску, Мэнди нервно ковыряется в ногтях, Микки отстранённо покусывает нижнюю губу. Он гуляет в любопытных мыслях о Йене и его прошлом. Жить настолько плохой жизнью, чтобы перебраться из Чикаго в дерьмовый городишко на восточном побережье? Микки понимает, у него самого имеются проблемы: старшие братья постоянно шароёбятся из тюрьмы на свободу и обратно, родители померли, его младшая сестра — единственный его друг. Но он бы никогда не хотел убежать от всего этого. Может, немного помечтать о том, как начать жить лучше, но никогда не оставлять эту жизнь позади. Мэнди наконец прерывает затишье, легонько хлопая в ладоши и заявляя: — Так, ладно, я иду спать. Спасибо за ужин, Мик, — затем она кивает Йену, который отвечает ей тем же, и, подобрав свою миску, закидывает её в раковину, прежде чем скрыться в своей комнате, оставляя Йена и Микки с глазу на глаз. — Микки? — начинает говорить Йен, и брюнет переводит взгляд на него. — Я, эм, ночевал несколько раз в каком-то дерьмовом притоне и оставил там все свои вещи. Мне нужно забрать их сейчас, потому что, скорей всего, на утро их там уже не окажется. Микки хмыкает. Кивает. — Ага, ладно. — Не то чтобы там было чего-нибудь ценного, — продолжает Йен. Микки нравится смотреть на его лицо, когда тот говорит, нравится следить за его горячностью даже в разговорах о вполне обычных вещах. Милкович всё-таки выбирает лучшим вариантом смотреть в стол и просто слушает. — Около тридцати баксов, сменная одежда, ещё, кажется, что-то перекусить и ещё… — Йен резко прерывает свой монолог, и Микки мгновенно стреляет глазами в его направлении. Йен отводит взгляд, нервно дёргая ногой. — И ещё что? — спрашивает Микки, немного настораживаясь. Что там такого секретного, чёрт возьми? Таблетки от СПИДа? Повестка в полицию? Отрубленные херы бывших? Йен вздыхает с едва заметным раздражением на самого себя. — Мой… дневник. Блять, — вздыхает он. — А… — ну и что в этом такого экстраординарного, нахуй? Микки выпускает облегчённый смешок, зарабатывая многозначительный взгляд от Йена. — Чё? Я готовился к чему-нибудь похуже, чем обычный дневник. Может, доза мета или подобное дерьмо. Йен вглядывается в него ещё несколько секунд, всё ещё напряжённый, пока заметно не расслабляется, тоже немного посмеиваясь. Микки улыбается ему, в этом чувствуется что-то слишком естественное, чтобы прятать в себе. Он следит за тем, как Йен отодвигает стул и поднимается, быстро топая в ванную и затем возвращаясь обратно с уже напяленными шортами. — Я вернусь где-то через пятнадцать минут максимум, — говорит он и двигается в сторону двери. Глаза Микки прослеживают линию скрывающегося под рукавом бицепса Йена, и ему внезапно приходит что-то в голову. — Стой, мужик, — зовёт Милкович, подрываясь с места и направляясь в свою комнату. — Ща вернусь, — он толкает дверь своей комнаты и направляется прямиком к комоду, роясь в беспорядке одежды, прежде чем находит куртку, раньше принадлежавшую Игги, но всё ещё большеватую на Микки. Пойдёт. Он возвращается назад и видит Йена, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу, и бросает ему куртку, которую тот неуклюже ловит на груди, удивлённо расширяя глаза. — На улице блядски холодно ночью. Из-за океана и прочего, — мямлит Микки, роняя взгляд вниз. Не успевает он сориентироваться, как чужие шаги начинают приближаться в его направлении, и Йен оказывается ближе, чем он находился раньше. Парень немножко наклоняется вперёд, и сердце Микки готовится выбить грудную клетку нахуй, стуча об неё особенно сильно, когда Йен оставляет на щеке Микки лёгкий дружеский поцелуй. Милкович слишком обескуражен, чтобы сдвинуться с места, его пальцы подёргиваются на безвольных руках, свисающих вдоль тела. — Ты самый хороший человек, которого я когда-либо встречал, — мягко произносит Йен с нервной и доверчивой улыбкой. И с этими словами выходит за дверь. В тот же момент Микки элементарно забывает, как должны двигаться части тела нормального человека. Блять.