23:59

Но никогда не носила наушники. И дело тут не в качестве звука. Просто надевая их, она боялась не обернуться. Или обернуться и никого не найти. Синдром «оставленной девочки» бил тогда, когда в пору о нем забыть – в восемнадцать. В то время, когда по общественным нормам нулевых, ты должен поступить в колледж, зависти друзей, желательно что-нибудь пить на постоянной основе и носить джинсы с максимально низкой талией. Стоит ли говорить, что общество Эмма не оправдала? Когда в дом на улице Стенфард 41В, где проживало порядка тридцати детей, пришло письмо с отказом, Эмма уже собирала чемодан и останавливаться не собиралась. К черту! Она будет где-нибудь работать, что-нибудь есть и как-нибудь спать. Ведь хуже одиночества, только одиночества в толпе. В тридцати штучной такой толпе. Уже через два месяца, Эмма поняла, что все эти «где-нибудь» и «как-нибудь» нашли свои вполне предполагаемые мисс Пивз прилагательные: неофициально, ворованное, нелегально. Ей стало страшно, больно и захотелось вернуться. И она вернулась – ведь ей всего восемнадцать и гордость не бьёт по голове, так что отшибает здравый смысл. Она вернулась, но ничего не нашла. Вместо такого привычного рыжего дома на Стенфард 41В, появился большой серый забор и пара высотных кранов. Больше Эмма Свон не возвращалась. Она шла вперед, спотыкалась, билась затылком в закрытые двери, спала под мостом, но не возвращалась. Не зачем было, не к кому. Никто не ждал, не беспокоился, не искал. Ей восемнадцать и это не гордость – одиночество. Там, позади, некого нет, а впереди оно вроде как будущее. Не факт что светлое и счастливое, но будущее, которое хотя бы может быть, словно свободная скамья в центральном парке. Однако Эмма Свон не носила наушники и шла вперед. … жадно мечтая обернуться.