Как книжки Уэлша

Мысль о том, чтобы вернуться на старую квартиру и снова делить ее с Фалленом, Слава отмел сразу. И не только потому, что Ванька все еще торчал и не видел в этом абсолютно никакой проблемы. Мирон был прав как минимум в одном: Слава, скорее всего, быстро сторчался бы заново с Ваней за компанию, особенно теперь. Но дело даже не в наркоте, а в том, что Славе нужно было побыть одному. Он уже и не помнил, когда в последний раз оставался в одиночестве: в Хабаровске жил с семьей, в Питере — по съемным хатам с друзьями, потом с Окси… Если вдуматься, ему пиздец как не хватало личного пространства. Может, потому он и несся перекати-полем, куда придется. Рядом всегда был кто-то, кто, в случае реальной запары, подстрахует и подставит плечо. Это осознание дохуя бесило. Слава чувствовал себя беспомощным. И одиноким. Но, может быть, это было полезное одиночество. Он в нем нуждался. Он нашел работу — взял первую попавшуюся, даже не поторговавшись за зарплату. Снял комнатушку в коммуналке в ебенях, самую дешевую, какую смог найти, с соседями-алкашами за правой стенкой и многодетной семьей с вечно орущими младенцами — за левой. Жить там было почти невозможно, так что Слава ходил туда только ночевать, в будни допоздна засиживаясь на работе (хотя за овертаймы ему, конечно же, не платили), а в выходные сидя в общественных местах с бесплатным вайфаем. В соцсети к Мирону он не заходил. Слава знал, что тот вот-вот должен свалить в очередной тур, так что предвидел всплеск активности в твиттере и инстаграме. Может, даже какие-нибудь фотки с фанатками, которых Окси будет показушно лапать за сиськи и задницы. Мол, смотри, Славик, сколько в мире еще есть пиздатых жопок, кроме твоей. Невелика потеря. Так что Слава с достойным похвалы стоицизмом воздерживался от искушения. Целую неделю. В воскресенье пришла СМС, просто СМС (в вайбере и телеге Слава закинул Мирона в черный список). Из двух лаконичных слов. «Ты поел?» И никаких ебучих смайликов или эмодзи. Просто сухой вопрос. Сухой и… такой до пизды грустный, что у Славы екнуло сердце. Он ответил, вдавливая буквы на экране так, как будто хотел его продавить насквозь: «ИДИ НАХУЙ». Положил телефон на стол и с полчаса просидел, просто пялясь на него в ожидании ответа. Ответа не было. Мирон, похоже, понял намек. Слава снова взял телефон, написал: «Да, поел» и врубил в мобиле режим полета. Больше Мирон ему не писал. Слава снова включил связь к вечеру, потом убрал Окси из черных списков везде, где мог. Но без толку. В конце концов он не выдержал и сунулся таки в инстаграм. И там правда обнаружились фотки с тура — с Мироновыми дружками, командой, местными организаторами, фанатами. И фанатками, конечно, тоже. Фанаток у него было даже больше, чем фанатов. Знали бы они… а хотя если бы и знали, один хер бы их меньше не стало. Слава ощутил внезапный укол ревности, хотя это было дико тупо — сам же ушел. И правильно сделал, тут у него не было ни малейших сомнений. Между ними творилась какая-то поебень, и продолжать эти отношения не имело смысла, они вели в тупик. Конечно, Слава отчасти изменился под благотворным влиянием своего заботливого любовника, но изменения были, как сказать… косметическими. Чисто внешними. Он бы и сам слез с винта со временем, наверное, всегда ведь знал в глубине души, что это неправильно, что этот образ жизни его разрушает. Славе вдруг отчаянно захотелось, чтобы и в Фаллена кто-то вот так же вкрашнулся, как Окси в Славу. Отчаянно, целенаправленно, агрессивно, почти насильно причиняя добро. Стащил с иглы, привел в божеский вид… ну, ебать при этом, конечно, не обязательно, хотя Ванька тоже не без греха, есть такое дело… Слава думал об этом и вздыхал, как-то очень тоскливо, так что делалось только еще более тошно. Мирон, сука, почему ты не смог просто вовремя остановиться? Причинять добро твое ебучее, но только до какой-то разумной черты? Или в таком деле разумной черты быть не может? А с другой стороны, в отношениях ведь всегда надо чем-то жертвовать. У Славы был не так чтобы очень богатый опыт, но это простое и жестокое правило он затвердить успел. Не бывает так, чтобы партнер идеально соответствовал всем твоим ожиданиям. И пытаться его под себя менять — последнее дело. И если Слава так бесился от того, что Мирон пытался из него что-то вылепить под себя — то с хуя ли сам Слава имеет право того же ждать от Мирона? Ну он вот такой, ебнутый контрол-фрик и немного манипулятор. Ты либо принимаешь его таким, Славик, либо нет. Нет, подумал Слава. Не принимаю. Собственно, вот и вся хуйня. Постепенно его стало отпускать. Он работал с утра до ночи, но на выходных уже не шлялся по паркам один, а зависал с пацанами. Они ясно поняли, что у Славы опять все в жизни поменялось — уж Замай-то это точно видел, — но лишних вопросов никто не задавал и в душу не лез. И это было хорошо, потому что Слава всегда относился к своей душе дофига ревниво. Не потому, что туда легко было насрать (хотя это тоже), а потому, что ничего там не было такого уж хорошего, в этой его душе, чтоб выпячивать напоказ. «Я тебя люблю любым», — говорил ему Мирон, а правда ли это? Насколько он хорошо успел Славу за эти месяцы узнать, чтобы таким заявочками кидаться? Ну да это уже не важно. Все. Проехали. Но Слава все равно следил за ним в соцсетях. Тур на этот раз был длинный, на два с половиной месяца, двадцать городов по всей России и грандиозный итоговый концерт в Олимпийском. Билеты все еще стоили дохуя. Слава поборол желание взять у кого-то из пацанов в долг до зарплаты. Какого хера, на Ютубе потом посмотрит, Окси всегда выкладывал там концертные записи, щедрая душа. Чтоб те, кто не попал на концерт в этот раз, смертельно об этом пожалели и в следующий раз точно пошли. Сука манипулятивная. Уж что-что, а пиарить себя этот гондон умеет. Причем не только в качестве рэпера, но и в качестве ебаря и спутника жизни. Три в одном. Только Славе этого счастья не надо… даром не надо. Я — кот, которого насильно гладят. No, thanks. На втором месяце тура в Окси что-то изменилось. Слава внимательно изучал его фотки в инстаграме, подолгу разглядывал каждую, на некоторые дрочил, стараясь не замечать детского рева за одной стеной и пьяных матюгов — за другой. Он скучал и не скрывал этого от себя. И это нормально, ведь ему с Мироном было хорошо, кроме тех моментов, когда было плохо. А Мирону… ну, Мирону явно было не очень хорошо сейчас. Он улыбался на большинстве фоток, особенно с фанатами, но улыбка была дежурной, натянутой. В ней не сквозило привычного очаровательного кокетства — мол, я тебя не знаю, но улыбаюсь только тебе. Это куда-то ушло. Его лицо осунулось, щеки ввалились, нос теперь казался особенно большим, глаза — особенно круглыми, а сам Окси стал напоминать понурую, нахохлившуюся птицу. И он похудел. Хреново он выглядел, если честно. Блядь, не присел же он снова на кокс? Ведь нет? Точно нет, тогда бы на фотках поэнергичнее казался… Слава долго мучился и колебался, потом все-таки отправил ему в вайбере мессагу: «Привет, как ты?» Заодно дав этим понять, что убрал его из черного списка. Окси ответил мгновенно, и минуты не прошло: «Устал, как собака». Слава ждал, что он напишет что-то еще — ну типа, что ему хуево, что он скучает, или наоборот, что в целом все ОК. Было странно думать, что у них могут после всего остаться нормальные отношения, но вдруг? Но Окси не прибавил больше ничего. Слава не выдержал и написал: «Ты как вообще, норм? А то выглядишь не очень пиздато». Пауза — и ответ: «Слава, не трогай меня, пожалуйста». Вот так. Честнее некуда. Не прибавил даже: «Мне на тебя поебать» или «Мне больно», никаких долбанных манипуляций. Уходя — уходи, нехуй кота за хвост тянуть. Слава оценил эту честность. Он был за нее благодарен Мирону, так же, как и за все, что у них было хорошего. Только почему же так до пизды хуево стало снова, а? Слава больше Мирону не писал, но продолжал читать. В твиттере, в ВК, в инсте отслеживал фотки. Мирон продолжал улыбаться и худеть. Время от времени он выкладывал короткие трансы, не особенно содержательные, иногда отвечал на вопросы фанатов, и Слава жадно читал ответы, выискивая в них сам не зная, что. На одной такой трансе Мирон сидел на чемодане на вокзале в ожидании поезда и что-то болтал, когда вдруг к нему прямо во время эфира подбежали две пищащие девчушки и попросили селфи и автограф. Мирон, не прерывая трансы, выполнил их просьбу и немного пообщался с ними на камеру, так мило и непринужденно, как он умел. — Ты такой грустный, — пропищала одна из девчушек, совсем соплячка, лет пятнадцати на вид. — Да ну, просто устал немножко, — улыбнулся Мирон. И все, и вот ни слова не сказал больше, но в его ломкой улыбке Слава увидел вдруг столько боли, что его этой болью просто проткнуло насквозь, как будто поддых врезали. Ну конечно же, он устал. Мотается по своим турам, жрать забывает, не спит почти. И знает при этом, что дома, в пустой питерской квартире, никто не ждет, и возвращаться некуда. Рэпчик как смысл и цель жизни, да, Мирон Яныч? И в какой именно момент рэпчика стало недостаточно? Это не моя проблема, сказал себе Слава, выключая телефон прямо посреди трансы. Не моя проблема и не мое дело. Нет, сказал себе Слава. Дохуя моё. Потому что когда моя жизнь была, как книжки Уэлша, Мирон оказался рядом. А теперь, когда хуево ему, рядом нет никого. В том числе и меня. И кто из нас самовлюбленное мудило после этого? М? У Славы все еще оставались ключи от Мироновской квартиры. Он был почти уверен, что после его ухода Мирон сменил замки, но нет — ключ подошел. Квартира оказалась на удивление чистой, никакой пыли — видимо, кто-то приходил прибираться, пока Мирон в разъездах. Но явно не хороший друг, потому что хороший друг сказал бы Мирону, что с ним что-то не так, что ему надо больше есть и больше спать. А пыль вытереть и цветы в горшках полить — это не дружба, это клиниговый сервис. Слава заглянул в холодильник, убедился, что там повесилась целая мышиная семья, и сгонял в ближайший маркет за продуктами. Тур у Мирона заканчивался через три дня, и последний из этих трех дней Слава провел у плиты, то и дело заглядывая в ноут, где в браузере был открыт сайт рецептов. Готовить Слава не особо умел, но вдруг захотелось попробовать. Если не получится, просто выбросит все нахер и сварит пельмешек, делов-то. Он побаивался, что после окончания тура Мирон приедет домой не сразу, может, зависнет где-то с друзьями. Ни писать, ни звонить ему Слава все еще не хотел — было до пизды страшно, на самом деле. Но Мирон никуда не поехал. Когда Слава услышал, как в дверях поворачивается ключ, сердце подскочило куда-то к горлу. Он отчетливо увидел, как Мирон входит, видит его и говорит: «Я же сказал, чтобы ты меня не трогал. Я что, говорю на албанском? Или на суахили?» Мирон вошел, увидел его и сказал: — Блядь. Слава вытер руки о полотенце, которое за каким-то хуем мял в руках, пока Мирон открывал дверь, и ответил: — Я рагу сварганил. С телятиной. Вроде съедобно. Мирон уронил сумку на пол, шагнул вперед, не раздевшись и не разувшись, хотя всегда прилежно стягивал обувь в прихожей. Остановился. Явно хотел что-то сказать — очевидно, разрываясь между желанием признаться в любви и послать нахуй. Слава схватил чан с рагу и ложку, накидал жратву в заранее поставленные тарелки и сел за стол. — Сейчас я буду сексуально жрать, — предупредил он. — И ты тоже. Рот закрой и садись уже, а то остынет. Мирон неловко сел, все так же не сняв куртку. Взял вилку, подцепил ароматное месиво из мяса с овощами. Слава следил за ним с плохо скрываемой тревогой. — Я не помню, когда в последний раз ел что-то, кроме доширака и хот-догов, — признался Мирон, и Слава сказал: — И это по твоей инсте дохуя заметно. Или ты нарочно палился, безмолвно взывая к моей гуманности? — Не нарочно, — выдохнул Мирон, поднимая глаза. Он словно только теперь по-настоящему увидел Славу и поверил, что он и вправду здесь. — Слав, честное слово, я… — Да знаю я, — улыбнулся Слава. — Жри давай. Они поели. Слава забрал и помыл тарелки. Мирон какое-то время наблюдал за ним, потом пополз в коридор, все-таки раздеваться. Он реально полз, еле ногами ворочал. Слава выключил воду и услышал, как скрипнула кровать в спальне. Вздохнул, потом еще раз и еще. Ты точно уверен, Слава, что эта хуйня тебе вперлась? Точно не пожалеешь? Нет, ни в чем он не уверен. И, может быть, пожалеет… может быть… Но если не попробует еще раз — то вот тогда пожалеет совершенно точно, без вариантов. Он вошел в спальню и увидел, что Мирон спит. Прямо в одежде, только куртку и обувь снял. На его осунувшемся лице читалось расслабленное удивление, словно он даже во сне все еще не мог поверить во всю эту поебень. Слава его понимал. Он и сам-то верил с трудом. А с другой стороны, что тут такого уж удивительного? Просто забота двух людей друг о друге может быть взаимной. Когда она односторонняя — значит, что-то идет не так. Вот и все. Ничего такого уж сложного. Слава разделся до трусов, лег к Мирону, укрыв его с собой одним одеялом, положил руку ему на впалый бок и тоже уснул. Утром Слава проснулся от того, что на него кто-то смотрит. Спросонья он напрочь забыл о вчерашнем и на секунду чуть не пересрал, гадая, кто это на него пялится — то ли многодетная мамаша из комнаты слева, то ли алкаш из комнаты справа. Он открыл глаза и увидел лицо Мирона. Бледное, напряженное. Виноватое. — Я мудак, — сказал Мирон, и Слава, широко зевая, ответил: — Ав-в, доброе утро… Нет, ты не мудак, ты контрол-фрик. Это не всегда одно и то же. — Но часто, — возразил Мирон. — Но не всегда. Мирон протянул руку и тронул кончик его носа своим длинным жилистым пальцем. Слава скосил глаза на выбитую на фаланге букву "Е". — Блядь, ты реально здесь, — сказал Мирон. — Я так боялся тебе писать. Знал, что опять давить начну, навязываться. А ты поведешься. И опять будет вся та же самая хуета. А ты такого не заслужил. — Ну чего, красивый жест, я оценил, — сказал Слава и опять зевнул. — Только если ты правда не хотел давить, надо было, не знаю, инстаграм свой удалить нахуй. А то твоя грустная худая рожа сама за себя все говорила. — Если бы я удалил инсту, это был бы пиздецки демонстративный жест, типа, вопль отчаяния. То есть опять манипуляция. — Ты дохуя знаешь про манипуляции, — вздохнул Слава, и Мирон хмуро кивнул. Он так и спал одетым, лежа в рубашке и джинсах рядом с полуголым Славой. И это было так похоже на их первые недели вместе, когда он Славе сосал и дрочил, не подпуская его к себе. Словно закрытый этой своей одеждой и сдержанностью, как броней. — Расскажи про кокс, — сказал Слава, подпирая голову рукой. — Почему ты торчал, как слез? Мирон поморщился. — Торчал, как все торчат. В Оксфорде. Плохая компания, лень, куча лишнего бабла. Плотно присел, так что меня даже из университета выперли. — Подожди, я думал, тебя выперли из-за твоей биполярки… — Ну, это официальная версия, — криво улыбнулся Мирон. — Я тогда думал, она благозвучнее, чем банальная наркота. Молодой был, тупой. С кокса слезть можно, а биполярка — клеймо на всю жизнь. — Я что-то ее у тебя не заметил, кстати. — Да у меня ее и нет. Ну, я так думаю. Психиатр, который мне диагноз ставил, дохуя бабла из моих предков качал, так что… В общем, это не проблема. А вот кокс был проблемой. А я этого не понимал. И если б не Патрик… — Патрик — это тот, кто тебя снял с кокса? — Ага. И первый мой постоянный любовник. Повисла тишина. Слава переваривал услышанное. — То есть, — проговорил он, — когда ты меня встретил тогда в баре, ты, типа… увидел во мне себя? — Типа того, — неохотно сказал Мирон. — Такого, каким я был в двадцать один год. Талантливого и на наркоте. И с очень туманными перспективами. Мне повезло, со мной рядом оказался тогда человек, который меня вытянул. Правда, у нас не вышло ничего потом, он… ну, да не важно. Мы просто не подходили друг другу. — А мы с тобой подходим? — с любопытством спросил Слава. Ему правда было интересно мнение Окси по этому вопросу. Хотя Слава уже, кажется, сформулировал и свое собственное. Мирон вздохнул так, что грудь под рубашкой поднялась и опала. — Я не знаю, Слав. Правда. Ты тогда все очень правильно сказал. Я корчу из себя хуева Пигмалиона, и это не дело. Но я правда… ну, просто хотел тебе помочь. Сделать для тебя то, что когда-то сделали для меня. — Типа вернуть моральный долг? — Не знаю… типа. Наверное, да. — Заебов много у тебя, — задумчиво сказал Слава. — У меня, правда, своих тоже хватает. — Вопрос в том, как наши заебы коррелируют друг с другом, — мрачно сказал Мирон. Слава кивнул. Ну и чего теперь? Ну, поговорили вроде, и нормально поговорили. Мирон вроде даже и не давит. И открылся немного, в кои-то веки сказал о том, что чувствует, а не только о том, чего хочет. И ему явно без Славы плохо. Как и Славе без него. Когда двум людям плохо друг без друга — достаточное ли это основание, чтобы дать отношениям второй шанс? А если все станет еще хуже? Тогда чего? Слава вдруг понял, что ему дохуя надоело думать. А что, а если, а как… Да ну все это в пизду. Он потянулся к Мирону и взялся двумя руками за края его рубашки. Мирон глянул на него снизу вверх, настороженно и как-то беспомощно. — Сегодня я за рулем, — тихо предупредил Слава, вглядываясь ему в глаза. — Понял? Если понял, кивни. Мирон деревянно кивнул. Поднял руки над головой, когда Слава потянул ему через голову рубашку — немного неохотно, но как иначе-то. Слава задрал рубашку ему до локтей, так, что мятая ткань облепила Мирону лицо, наклонился и слегка укусил его за шею. Мирон дернулся от неожиданности и забарахтался, пытаясь высвободиться из рубашки. Слава ухмыльнулся и завалил его навзничь на кровать, удерживая его вскинутые руки с натянутой поперек лица тканью. — Да ты что, блядь, дай я сниму… — прозвучало из-под ткани, и Слава накрыл ему лицо ладонью, прямо поверх рубашки, зажимая одновременно рот и нос. Давай, чувак. Отдай контроль кому-то другому, хоть один ебаный раз. Докажи, что способен на это. Мирон замычал под его ладонью, возмущенно и едва ли не в панике. Слава нагнул голову и прихватил губами его напряженный сосок, сжал зубами. Мирон глухо охнул — и вдруг замер. Понял. Согласился. Слава убрал руку с его лица, снова позволяя ему дышать, но так и не сдернув ткани с его лица. Сжал обеими руками тощие бока с торчащими ребрами. Так, вот это вот натурально смена ролей. Кое-кто тут будет ближайшие пару недель сидеть на диете для набора веса, и это явно будет не Слава. Он стал целовать ввалившийся живот, вздрагивающие ребра, спускаясь к бедрам с болезненно торчащими тазовыми косточками. Стянул с Мирона джинсы вместе с трусами, но не до конца, только до колен, фиксируя ему ноги так же, как зафиксировал рубашкой руки. Отстранился, любуясь представшей перед ним картиной: Мирон Янович Федоров собственной персоной, растянутый на кровати со вскинутыми над головой руками, ничего не видит, ничего не делает, лежит и не рыпается. Ну просто кра-со-та. Слава схватил его наполовину затвердевший член, дразняще обвел головку языком, заглотил. Втянул на всю длину, принимая в горло. Мирон глухо застонал у него над головой, и Слава предупреждающе стиснул его мошонку, не переставая работать ртом. Лежи и принимай, чувак, сегодня правила такие. Завтра будут другие. А послезавтра, наверное, вообще никаких. Слава сосал ему до тех пор, пока член Мирона не стал твердым, как камень. Потом выпустил изо рта, потянулся и стащил все-таки с него рубашку, освобождая и руки, и лицо. Мирон рассеянно заморгал, и Слава поцеловал его, не дав ничего сказать, властно и глубоко. Шлепнул раскрытой ладонью по яйцам, так что Мирон охнул ему в губы. Потом перехватил за тощие ребра и крутанул, поворачивая на бок. — Гондоны у тебя есть? — пробормотал Слава, тычась членом ему между бедер, и Мирон выдохнул: — Давай так. Я недавно проверялся, все чисто. Слава нахмурился. Это же типа доверие, да? Он сам никогда ни с кем не трахался без резинки, и тогда в больнице у него проверяли кровь на ВИЧ, но… Вопросы власти — это те же самые вопросы доверия, по сути. Сказав А, говори Б, сделав «сунь», делай «вынь», все дела. Он огладил свой член, чувствуя себя немного взволнованным. Он еще ни разу не брал Мирона вот так, по своей собственной инициативе, а не потому что ему пожаловали немного ебли в активной позиции с барского плеча. Слава резко, почти грубо потянул Мирона на себя, нашел членом его дырку и толкнулся внутрь. Мирон выдохнул, схватил его руку и положил на свой член, торчащий колом. Слава понял намек и стал надрачивать его, одновременно толкаясь внутрь — не очень резко, прислушиваясь к охуенным, непривычным ощущениям. — Быстрее, — бросил Мирон. — Резче, ну, блядь, что ты так… — А ну-ка хлебальник завалил, — миролюбиво сказал Слава, и Мирон подавился своим командным трепом. Слава ухмыльнулся и задвигал бедрами резче, подкидывая его на кровати, нарочно меняя ритм, чтобы не дать ему подхватить, приспособиться и тут же задать свой собственный — а то ж он, сука, так и сделает. Но только не сегодня, Мирош. Сегодня просто смирись. Слава кончил в него и целую минуту просто лежал и думал, как это охуенно — кончить прямо в Мирона. Этот момент надо было как следует прожить. Слава так увлекся проживанием, что не заметил, когда Мирон потихоньку соскользнул с его обмякшего члена, перелез через разомлевшего Славу и пристроился к нему сзади. Он так и не спустил, пока Слава его трахал. И, конечно же, неспроста. Они поменялись местами: все еще на боку, причем на том же самом, только Мирон теперь — сзади. Но в этом же и смысл, да? Меняться местами, хоть иногда. Всё, что они делают друг с другом и друг для друга, должно быть взаимно. И тогда — да, во всем этом может появиться смысл. Мирон трахал Славу неспешно и сладко, позволяя подмахивать, целуя в шею, в ухо, в приоткрытый стонущий рот. И мял цепкими пальцами его бок, ну куда ж без этого. Но это было приятно, так что Слава не возражал. Он бы и против легких шлепков не возразил, но это было, наверное, не очень в настроение сейчас. Никакой дикой страсти и фетишизма, просто тихое, глубокое, полное принятие. До пизды хорошо. А потом они сидели вдвоем на кухне и уминали Славино рагу, подогрев его в микроволновке, Мирон показывал Славе бекстейджевые записи с тура, которых не выкладывал в инстаграм, и они ржали вместе. Не потому, что там было что-то такое уж смешное, а просто от облегчения и… ну, типа, от счастья? Вроде того. В конце концов, думал Слава, тычась в худые ноги Мирона своими коленями под кухонным столом, жизнь как книжки Уэлша — это не обязательно «Дерьмо» и «На игле». Если постараться, можно прожить ее так, чтобы в конце с чистым сердцем сказать: да уж, это и впрямь была «Хорошая поездка».