Робость любви, как пиона цветение

      В кабинете от дорогого дерева густо пахнет древесиной, а от картин на стенах — масляной краской, и любому с непривычки будет тяжело дышать этим спёртым воздухом. Относительно тепло из-за горящего камина, но от вида мраморных, сверкающих золотом предметов, заполняющих всё пространство, несёт неприятным холодом.       Человек, сидящий за дубовым столом, тяжело вздохнул и поднял голову, осматривая кипу бумаг по правую руку, затёкшую от усиленной работы. Оставив перо в подставке рядом с чернилами, он поднялся, позволил себе устало зевнуть. За окнами — раннее утро и вид на просыпающееся солнце, больно бьющее по переутомлённым глазам.       Если бы только раньше Чимин знал о монотонности и сухости жизни короля, то никогда бы не желал взойти на трон.       В пору юности и мальчишеских сил он мечтал о том, как все вокруг будут в почтении склонять перед ним головы. Смотря на сидящего на троне отца, представлял себя на его месте: задумчивого, вселяющего одним видом страх, отяжелённого на плечах звериным мехом. Пятнадцатилетнему принцу несметных богатств и владений, превышающих по площади все соседние государства, казалось, что он будет справедливым правителем, и имя его войдет в историю не как очередного короля, а как истинного правителя этих земель. И никого более не представится, сравнимого с ним. Народ будет восторгаться, слагать истории о его великодушии, где каждая из них станет краше другой. Сейчас пятнадцатилетний он Чимину видится глупым, несмышлёным ребёнком.       Но хоть думы и занимали подобные мысли, он никогда не считал, что был лучше отца, не желал его свергнуть, как другие сыновья своих отцов, коих насчитывалось немало за всю историю королевства. Чимин восхищался, жаждал быть похожим и безмерно любил. Подчас с молчаливым трепетом наблюдал за Его Величеством. Как отцовские тёмные глаза становились задумчивы, и тогда меж широких бровей пролегала глубокая складка, как напрягался его рот, пухлые губы которого скрывали красивую белозубую улыбку. Обычное и очень частое выражение лица короля, оттого самое яркое и дорогое.       Отец являлся великолепным правителем. Гениальным умом и рассудительностью тот вёл за собой толпу, видел людей насквозь, легко отделяя ложь от правды, иногда Чимину казалось, что отец даже для короля слишком мудр. Речи его резали сильней меча, метя в самые тонкие, ничем не защищённые стены души, а тень тяжёлого взгляда вышибала дух. Отец, являясь редким представителем альтруизма среди королей, никогда не «рубил с плеча», потому как человеческая жизнь для него многое значила. Он был и милостив, и строг, но всегда оставался верен своему народу. За такого правителя многие люди готовы толпами ложиться под секиру, доказывая бесконечную преданность, сравниться с которой могла только преданность собаки.       Будучи маленьким мальчишкой, Чимин любил отрывать его от постоянных дел, чтобы вновь показать что-то, что никак бы не удивило учителей или слуг. Приближённые отца за спиной с раздражением и упрёком шептались о его глупых продвижениях, не достойных потраченного на это времени Его Величества. Да и вообще считали, что король слишком нежен с родным чадом, любой раз потакая малому дитю, — так и до избалованности недалеко. Но отцовские глаза вопреки злословиям таили в глубине любовь и тепло.       С детства внутри Чимина сидел червячок тщеславия. Альфа грезил о признании, пусть и неосознанно, да и желания ограничивались малым, однако с возрастом те всё росли. Он желал угодить всем вокруг, но больше всего — отцу. Быть предметом гордости правителя — это признание в глазах всех его почитателей. По ночам Чимина охватывали бессонница и невыносимый стыд. Совесть разрывала душу на части. Он считал себя недостойным человеком, ведь не может будущий правитель быть одержим низменными желаниями, а он уже пал, поскольку до тошноты являлся жадным до славы и потребности подтверждения своего превосходства. Невыносимый грех. Такой представала сторона другой медали. Его преследовал страх пасть ниже и встретить в отражении глубоких глаз разочарование. Он часто сравнивал себя с красивым на вид наливным яблоком и всё боялся, что попробуй кто надкусить, то не скрыть ему больше червивости. Лишь к двадцати годам всё изменилось — сама судьба решила проучить Чимина.       Отправившись на охоту в снежный лес, принц и Его Величество шли по пятам за оленем. Они бесконечно наматывали круги и за два дня обошли весь лес в поисках благородного животного, чьих рогов не хватало на трофейной стене в отцовском кабинете. Стража плелась за ними, затаптывая любые следы сапогами, что недовольно заметил Чимин, но не стал надоедать королю занудными речами. Когда солнце уж садилось за горизонт, отец приказал разбить лагерь, накормить и напоить лошадей, так как, чего скрывать, в темноте уже бессмыслено кого-либо искать, не видя дальше собственного носа. Недоуменно и зло принц наблюдал, как солдаты мигом бросились как можно скорее освежевать дичь, которую они наловили ещё утром в порыве вечного мальчишеского зова в крови, соревнуясь, кто больше отстреляет.       Не выдержав обстановки и долгого хождения за лесным животным, Чимин крикнул отцу, что сделает всё сам, бросаясь в самую чащу. Он выделится для доказательства самостоятельности и получит заслуженную похвалу. Ведь все прошлые разы главную добычу ловил сам правитель, иногда — ловкий стражник, чьи способности неизменно хвалил отец. Принц хотел и мог доказать, что лучше. Король лишь успел что-то крикнуть вдогонку скрывшемуся в лесной чаще сыну. Альфа был уверен, никто из стражников его не сможет нагнать — после многих лет усилий верховая езда являлась его особым достижением. И жеребец под стать всаднику: неуловимый, словно тень, сильней и выносливей многих лошадей в конюшне. Такого жеребца, он мог поклясться, на всём белом свете не сыскать. Конь оказался упрям и прыток, ни одной живой душе, помимо хозяина, не давался. Проявлял характер, кусался, лягался, но не позволял оседлать себя не Чимину.       Родился он на полмесяца раньше положенного, а потому маленьким был слаб и едва мог стоять на ножках. Слуги хотели зарезать несчастного, ведь недоношенные обрекались на смерть, считали, мучиться бедняге ни к чему. Но Чимин, выбирая себе подходящее животное, заметил его, слабого, но волевого. Тот не раз пытался встать на худые конечности и фыркал, едва вновь шлёпался на землю.       — Ваше Высочество, — обращался к нему личный слуга, указывая рукой на ряд стройных коней. — Вы можете выбрать любого Вам понравившегося. Конюх тут же подготовит его.       — А вон тот чего один? Он едва жив. Его не выхаживают? — кивнул Чимин на походившего больше на чучело, чем на настоящее животное, жеребёнка в стойле неподалёку.       Работающий в конюшне слуга, стоявший слева, склонил немного голову, отвечая:       — Он слаб, Ваше Высочество, ему немного осталось. Бесполезно с ним возиться.       — Как же?       — Пустая трата времени.       — Какая глупость! Отчего живого в могилу гоните? Жизнь дана ему не Вами — так и не Вам решать его судьбу.       Чимин лишь повернулся в сторону стойла, снимая накидку и перчатки.       — Выбираю его. Принесите мягкую щётку и ведро воды. Я сам займусь им.       — Но, Ваше Высочество, он в любом случае слишком мал, — слуга лишь недоуменно смотрел вслед удаляющейся спине.       —Каждодневно поливая увядающий росток, ты можешь стать свидетелем его расцвета.       Любому человеку известно, что черви выбирают самые лучшие плоды, и на его демона нашлась управа: в противовес тщеславию Чимин терпелив, добр и ласков. За несколько месяцев жеребёнок встал на ножки, через год значительно подрос. Принц лично ухаживал за ним и к четвёртому году от рождения уже приучал к седлу, объезжал и дрессировал. Тогда не подающий надежд детёныш вырос в неповторимого коня, что признан лучшим среди всех в королевской конюшне.       Удивительно, ему хватило терпения выходить жеребца в шаге от смерти, но он не мог ждать ни секунды, едва дело касалось его отца.       В лесу стремительно темнело, ветви деревьев, подглоданные зимними холодами, услужливо преклоняли голову перед одиноким путником. Чимин остановил коня возле небольшого обрыва, рядом с замёрзшей рекой и, спрыгнув с седла, погладил любимца по мощной шее.       — Прости, Ригель, я знаю, что ты устал, но потерпи немного. Обещаю накормить тебя яблоками, как только вернёмся во дворец.       Чимин тихо ступил по снегу три шага, как вдруг совсем близко захрустели ветви, набатом пронёсся по лесу быстрый топот копыт. Сбоку, едва успев повернуться, он узрел кабана, раздражённого появлением чужака на своей территории. Наверняка где-то рядом находился выводок. Принц достал меч из ножен, изначально не предназначенный для охоты на крупное животное, и попытался встать в стойку, но нога зацепилась за торчащий корень под слоем рыхлого снега. Чимин только и помнил, как летел с обрыва к реке.       Открыл глаза он уже в покоях. Лекарь сказал, что ему повезло: из-за тяжёлой плотной одежды принц отделаться лишь ушибами, но сильно повредил колено. От короля Чимин узнал, что пролежал возле реки в лесу всю ночь. Его нашли утром лежащим навзничь, а верный конь находился рядом, грея хозяина.       Отец тяжёлым взглядом смотрел на сына, на дне его глаз теплилась тревога.       — Никогда так больше не делай. Сегодняшняя ночь чуть не лишила меня рассудка.       В то утро произошло то, чего Чимин так боялся. Долгий, внимательный взгляд родителя, которым тот смерил юношу перед уходом, не давал покоя весь оставшийся день. Он понимал, что опозорил своего короля. Никчёмный сын, что не то, чтобы не может поймать такую ценную добычу, а даже на ногах устоять не в силах. Когда позже, мучимый виной, он нашёл отца, то склонился в глубоком поклоне.       — Ваше Величество, я был не прав прошлой ночью. Это поступок, недостойный Вашего сына. Обещаю, больше такого не повторится.       Наступившая тишина давила на уши; в страхе он боялся двинуться.       — Неужели ты так ничего и не понял?       Чимин чувствовал себя глупым юнцом, потому что глубокие глаза омрачились ещё большей печалью. Принц опустил голову, пытаясь скрыть дрожащие руки.       — Ваше Величество, я действительно не понимаю.       — Когда-нибудь я говорил, что ты меня расстраиваешь? Быть может, говорил, как ты плох?       Он не нашёлся, что ответить, обессиленно мотая головой.       — Ты — принц этого королевства, прежде не дававший усомниться в себе, всегда безропотно и превосходно выполнявший королевские указы. Но неужели ты считаешь, что если оступишься, то потеряешь какой-либо вес или ценность? Всё, чего я по-настоящему хочу от своего сына, это знание того, что он находится в добром здравии. Хочу видеть его рядом с собой. Для того, чтобы любить тебя, мне не нужны причины.       Если бы только раньше Чимин мог знать, что правление — сплошь скука, то никогда бы не жаждал занять трон.       Ему это не нравилось. До зубного скрежета, до боли в глазах. Он только и успевал подмечать, как вместо солнца в окно светит луна, перед ним ложится новая бумага из кучи таких же документов, аудиенции сменяются встречами тет-а-тет, а мигрень — болью в мышцах. Чимин чувствовал себя зверем, от одного угла до другого меряющего личную клетку шагами. Богато украшенная, озарённая золотым светом, со стороны она создавала видимость комфорта, для людей казалась ничем иным, как местом, где все невзгоды нипочём. И никому нет дела до того, кто оставался запертым внутри: тепло, уют и бледнорукость — разве тебе недостаточно?       В том, чтобы стать правителем, есть и своё горе. И если бы только раньше Чимин мог себе представить, какую боль нужно испытать перед тем, как стать королём.       Отца не стало два года назад. Он был слишком хорошим правителем. Гениальный ум и рассудительность его и сгубили. Возвращаясь из другого королевства, куда отправился для укрепления торговых путей, он едва перебрался через границу и остановился для ночлега на окраине городка на севере родной страны. В ту ночь на него напали яро несогласные с его политикой в сторону омег. Всю стражу отравили, подсыпав яд в ужин, а короля убили во сне. Через три дня его привезли в столицу ко дворцу.       Это стало ударом. Самый дорогой человек, на которого он равнялся, умер. Чимин провёл в отчуждении всю ночь, вперившись взглядом в балдахин, не в силах до конца осознать реальность это или сон, а на прощальной церемонии, пугая всех спокойствием, так и не проронил ни слезинки, потому что всё ещё не верил. Лишь звук первого вколачиваемого гвоздя в дубовые доски вернул его из беспамятства. Мир внутри обваливался, рассыпаясь и крошась, словно прогоревший уголь, но Чимин не смел показать виду. Папа и брат надеялись на него, народ нуждался в мудром правителе.       «Никогда так больше не делай».       Отныне он не мог позволить себе разочаровать ещё кого-либо, кем бы тот ни был, и даже если больше не хотел — принял корону на голову. Молодым, в двадцать четыре года, Чимин взошёл на престол. Большинство смотрели на него с опаской, считали неопытным, помимо папы и брата, он нашёл поддержку только в паре-тройке людей.       Ответственность, упавшая на плечи, оказалась тяжелее, чем он представлял, хоть и с раннего возраста новоиспечённый правитель уверял себя, что готов. С горем пополам через год народ свыкся, понемногу принимая короля, поскольку ему удавалось поддерживать государственные дела на том же уровне, что и раньше, несмотря на шаткое положение в связи с резким уходом из жизни Его Величества. Страна не скатилась в кризис и не увязла в гражданских войнах — для простолюдин этого достаточно. Вскоре приспособившись, Чимин продолжил работу отца: урегулировал мелкие внутренние конфликты, наладил торговые связи, обеспечил всех ремеслом. Неожиданно проявилась его сообразительность и отличительный ум, доставшийся от отца, к тому же он имел свежий взгляд на многие вещи. В частности его волновали культурные аспекты страны, ведь ни для кого не было секретом, как любил искусство и науку почивший король, что давало Чимину шанс увековечить имя отца в истории.       Решено было начать с возведения первого в столице учебного заведения, сосредоточенного на обучении низшего и среднего слоёв населения, первым из которых такое могло только сниться, а вторым изредка удавалось нанять учителей для отпрысков — ими, как правило, являлись выходцы из особых зажиточных семей. Возможность обучаться письму и подсчётам всегда являлось привилегией аристократов и членов королевских семей, из-за чего существенно недоставало мастеров в редких сферах. Это, в свою очередь, тормозило процессы роста и развития многих промышленных областей. В проблеме поднятия уровня образования среди населения не хотел Чимин обходить стороной и ту категорию, чьи права всячески оспаривались долгие годы.       Равноправие между альфами и омегами — дело, погубившее отца. Борьба с этим велась около десяти лет, и Чимин решил идти дальше, но с немного другой точкой зрения: все несогласные ложились под меч. Он не скрывал, что это слишком жестоко, и без зазрения совести карал тех, кто считал, что отцу смерть поделом, пока вся страна лила горькие слёзы. Им давно следовало понять, что в этом мире может существовать только одно солнце, и лучи его нестерпимо горячи. Они оказались излишне самонадеянны, руководствуясь выражением «яблоко от яблоньки», что явно показало их не столько напыщенность, сколько глупость. За два года гиблое дело сдвинулось с мёртвой точки, пусть не намного, но всё же это имело значение для омег.       Родиться омегой в небогатой безродной семье в какой-то момент стало великим несчастьем. Некоторые люди, обычные простолюдины, порой втайне топили младенцев в реке, не в силах жить со страхом о детях, для которых уготована участь безвольного раба. Но с приходом нового короля те омеги, которым не посчастливилось удачно выйти замуж из-за происхождения или денежного положения, имели возможность просить защиты. Отныне они владели правом голоса, могли определять свои судьбы, начав учиться или работать.       Начались новые времена, перемены достигали окраин королевства. Проводя подобные мероприятия среди неготовых к кардинальным переменам людей, следовало ожидать бунтовщиков, и они предсказуемо выползли из нор. В основном ими являлись работорговцы, ростовщики, не скупившиеся давать деньги, беря под залог ничто иное, как человеческую жизнь, и некоторые горожане. Многие альфы теряли головы, их истории заставляли других бояться и давали понять намерения невозмутимого монарха. Чимин знал, ради нового мира нужно разбить старый, и однажды, омытая кровью, нескончаемая ночь даст начало белому дню. Он жаждет его наступления, приближая этот час как может, исходя из собственных ресурсов. Озабоченный этой проблемой, он не спал сегодняшнюю ночь, но светлое будущее придаёт ему сил.       Стук в дверь прервал созерцание просыпающегося солнца за окном. Чимин устало прикрыл глаза — те болели и зудели после долгой ночи без сна в плохом освещении в виде тусклого света давно сгоревших свечей в подсвечнике — и дал разрешение войти. В дверном проёме показался его помощник.       — Ваше Величество, ещё не ложились? В последнее время Вы много работаете, но ночной сон — главный источник человеческих сил.       Чимин сдержал усмешку — он уже и не помнит, когда нормально спал, не просыпаясь по нескольку раз за ночь. Всё чаще под утро истощённый мужчина просто впадает в беспамятство на недолгое время.       — Я подумаю над этим, Сё. Какие у нас планы?       Помощник легко улыбнулся тонкими губами, понимая негласный приказ закончить лишние разговоры. По окончанию длинного списка дел, поочерёдно и грамотно расположенных в записях помощника, Чимин закивал головой.       — Это всё?       — Нет, Ваше Величество. По правде говоря, люди в северной части города жалуются на шум по ночам с четверга на пятницу в районе старой таверны, находящейся на Белокаменной площади. Слухи ходят разные. Кто-то уверяет, что некие оккультисты вершат ритуалы, кто-то — что там занимаются торговлей людьми. Мы не можем и далее игнорировать это, следует послать туда ищеек проверить.       Чимин снова сел за рабочее место и начал собирать подписанные ранее им документы, укладывая их на край стола.       — Не нужно. Я думаю, ты не против сегодня вечером прогуляться. Можешь идти. До встречи с послами ещё несколько часов — мне нужно привести себя в порядок.       Едва закрылась дверь, альфа снова вздохнул, ощущая разливающееся в груди облегчение — вечером он, наконец-то, вырвется из этой ловушки из четырёх стен.       

***

      После того случая в лесу Чимин никогда не мог отказать отцу или папе. Стремление оставаться идеальным сыном всегда было присуще ему, даже если это порой переходило рамки личных желаний. Он молча принимал всё, как должное, боясь расстроить родителей всплесками озорства в крови. Вынужденные желания крепко цеплялись за его собственные, вскоре невозможно стало отличать свои от чужих. Но тем, кто замечал и понимал происходящее, являлся лишь Хосок — не по годам проницательный младший братишка.       Иногда стоило Чимину скрыться в саду с пионами, тихо располагаясь под раскидистой липой, чтобы морально отдохнуть, он присоединялся без каких-либо слов. Тогда они вместе проводили время в тишине, словно околдованные дурманом сочных распустившихся весенних цветов. Пионы пахли нежно, робкий аромат хмельно кружил голову, а бутоны цвели приятными красками, но опадали лепестками печально и одиноко в пустом саду.       Чимин не хотел, чтобы они прекращали цвести, желал сохранить это мгновение в памяти, пропитаться запахом с головы до ног. В них он видел истинный пример для подражания. В предначертанный срок цветам суждено увянуть, но не сдержать чьему-то велению их стремление к жизни — даже после самой суровой зимы они неизменно благоухают.       А летом зацветала липа: многолетние деревья преображались, покрываясь небольшими белыми соцветиями, чей запах немного навязчив, но до мурашек сладок. Чимину к нему и вовсе не привыкать, потому как Хосок пах цветущей липой. И, кажется, это являлось единственным, что выдавало в нём омежью сущность, поскольку юноша обладал нестандартной красотой, а в росте давно обогнал старшего брата. Но несмотря на это он был по-своему привлекателен, невольно заставляя дыхание стыть в лёгких. Король особо любил широкую белозубую улыбку, способную согреть весь мир, и не чаял в нём души. Одно его присутствие помогало разогнать над головой тёмные тучи.       Чимин знал, что у этой самобытной красоты имелся особенный поклонник. Кем тот являлся, каким человеком был — оставалось только догадываться, потому что Хосок никогда не произносил его имени.       «У него красивые глаза».       Омега становился счастливее вдвойне, говоря о нём, а Чимину казалось, что брат цветет ещё красивей, чем пионы весной в саду, в котором они сидели. Но всё же кое-чем он оставался озабочен, и виновником этому стал разговор с их последней прогулки неделю назад.       Стоял март. По утрам ещё прохладно, где-то небольшими островками лежал снег, который грозилось растопить солнце ранней несмелой весны, но это не помешало им выбраться на улицу. Они долго прогуливались по тропинкам, беседуя ни о чём, в итоге пришли к беседке, где и расположились, дабы насладиться природой. Сад только преображался, набухая крохотными почками, местами выглядывала прошлогодняя зелёная трава, пахло мокрой землёй после небольшого дождя. Пионы цвели в конце мая, до которого оставалось два с половиной месяца, и Чимин до невозможности этого ждал.       В середине разговора король спросил о запахе незнакомца, но не к тому, чтобы поднять вопрос об истинности. Её наличие не столь невозможно, сколь сказочно, именно по этой причине в существовании подобной связи сомневались и всячески ту отрицали, закрывая глаза на редкие слухи о том, что бывали случаи и не единичные. Существовала она или нет, нельзя отрицать, что всё же запахи помогали определять предрасположенность партнёров друг к другу. И чем больше они подходили, тем выше вероятность счастливого союза и здорового потомства.       Интересуясь этим, король улыбался доброй улыбкой и наблюдал за братом, подрагивающие руки которого не могли скрыть его трепет. На долю секунды омега посмотрел на него удручённо, а потом его взгляд сменился на тёплый с ноткой небольшой грусти.       «Думаю, у него прекрасный запах» — ответил он и опустил голову. Чёрные волосы упали ему на глаза, он трогал тонкие запястья — тот самый тревожный сигнал, что Чимину не понравился. Овеянный подозрением альфа попытался наладить с братом зрительный контакт, но тот совсем закрылся, говоря, что ему не представилось возможности подойти ближе.       Как можно более непринуждённо Чимин попросил не стесняться, хотя чувствовал, что дело не в смущении, и разрядил обстановку лёгким смехом. Ему жутко жглось поинтересоваться именем незнакомца, но Хосок, словно заведомо чувствуя, тихо шепнул:       «Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём. В том нет нужды — ничему не сбыться. Ты ведь знаешь об этом».       И с тех пор у него не выходит из головы этот разговор. Больше удивляло то, как он забылся на мгновение, но правда такова: они не могут решать всё сами, даже если являлись королём и принцем этой страны. Папа не выдержит, если его сын завяжет тесные отношения с кем-то, кто будет не избранником, выбранным им самим. Вместе с Хосоком они вынуждены поддерживать лицо династии, что бы это не означало. Отец того бы хотел.       И поэтому брат смиренно ждёт уготованной участи в виде замужества, а Чимин старается стать лучшим правителем: выслушивает послов с серьёзным выражением лица, принимает предложения и извлекает выгоду для своей страны.       Даже если он желает, чтобы все они исчезли.       Этим днём он принимает важных людей с другого континента, пьёт и ест с ними за столом, правдоподобно смеётся над несмешными политическими шутками, а под конец официальной встречи в кабинете они подписывают важные бумажки в единственном экземпляре. Король со скукой смотрит на вино в золотом кубке, которым решили отметить завершение долгожданной сделки, — его он совсем не любит. День сменяется тлеющим вечером, что стал наступать гораздо позже, чем зимой. Гости отправляются отдыхать, а Чимин собирается в город.       — Отправимся пешком. Всадники могут привлечь много внимания, — Чимин накидывает капюшон холщового плаща, что носят обычные горожане, и делает шаг от дверей. — Возьмём семерых стражников: двое с нами, остальные выйдут отдельно и останутся возле таверны.       Нет, он, правда, не врёт, они могут стать центром всеобщего внимания, что, возможно, спугнёт тех, кто устраивает беспорядки возле таверны. Но он никогда не скажет, что таким образом ему хочется остаться никем не замеченным и подольше погулять по улицам города. Помощник кланяется, отвечая, что, как Его Величество скажет — так и будет.       Чимин идёт по улицам, из-под капюшона рассматривая всё вокруг так, словно в первый раз вышел в город. Последний обход случился месяц назад, и он жутко соскучился по этому воздуху без отвратительной чистоты и густого запаха масляной краски. Они идут вперёд, пока толпа людей постепенно редеет и почти никого не остается. Высокие жилые дома, из которых слышится смех и разговоры, сменяются на низкие одиночные домики, а каменная дорога — на дряблую из-за стаявшего снега и ещё непросохшую землю. Этот район столицы значительно беднее, имел своё обманчивое название и не представлялся пригодным для жизни. Белокаменная площадь не являлась площадью с парками, где могли бы стоять архитектурные достопримечательности. Многие приезжие иностранцы, ошибочно понимая название, думали, что здесь находится площадь из белого мрамора и приходили сюда, заставая лишь низкие покосившиеся дома и землистую дорогу, покрытую белыми, словно снег, крупицами. В народе этот район называли «белокаменным» из-за некрупных песчинок соли, приносимых ветром с моря поблизости от севера столицы, высохшего во времена великой засухи.       Солнце вот-вот должно исчезнуть за горизонтом, температура стремительно падала, а вдалеке, на востоке, виднелись первые звёзды. Чимин сильнее сжимал рукоять меча под тканью плаща, наблюдая за более чем оживлёнными улицами Белокаменной площади. Пьяницы бухтели, громко смеялись, стукаясь деревянными чашами, и подставляли к мясистым губам дешёвое пойло. Где-то за ставнями плакали больные дети, в подворотнях выли собаки.       Подойдя к старой таверне на самом краю улицы, Чимин остановился. На душе становилось неспокойно.       — Будьте готовы к любому исходу, — и, оглядев здание, он шагнул к высокой тяжёлой двери.       Внутри оказалось предсказуемо душно, пахло по́том и хмельными напитками. Сидящими за столами посетителями являлись не только здешние обитатели, но и другие господа. Они отличались спокойным поведением и более здоровым цветом лица, по сравнению с бедняками, живущими на Белокаменной площади.       Новые гости присели за свободный столик рядом со стойкой, за которой находился лысый мужчина пятидесяти лет на вид. Облик его не из приятных, так что сразу бросился в глаза. Нос на пол-лица и маленькие глубоко посаженные глазки делали его похожим на хряка, и пусть он не выглядел ухоженным человеком из-за местами поседевшей щетины, добротная кожаная жилетка говорила о достатке. Он кривил тонкие губы в ухмылке и отёкшими пальцами считал деньги на виду у всей таверны. Перед ним на высоком табурете сидел старик, что с волнением наблюдал, как со звоном на дерево опускались цветные монеты.       — Эй, Ёнсоб, ты меня надуть решил? — его цепкий взгляд прошиб старика на пот. — Здесь не хватает одной медной. Где она?       — Я не знаю! Не знаю, она должна быть там, честное слово, Хёк, я не вру!       — Пёс, ты же знаешь что будет, если завтра я не увижу своей монеты? — низко вопросил он. Создавалось ощущение, что ему будто и не требовалось повышать голос — любое его слово заведомо имело вес. — Конечно, ты знаешь.       Взяв клятву у должника, он неожиданно со всего размаху толкнул того в грудь. Старик упал, сильно ударившись спиной о пол, но не издал ни звука. Не было возмущений или злых взглядов, только понурый вид, пока мужчина за стойкой обидно смеялся. В этом поступке не имелось смысла, ведь одних слов оказалось достаточно, чтобы должник затрясся от страха, но для него унизить подвластного ему же как будто являлось неким развлечением. Он испытывал настоящее удовольствие, когда смотрел сверху вниз, прекрасно зная о собственной безнаказанности. Никто в таверне даже не моргнул глазом, словно картина им давно привычная.       — Можешь проваливать, грязная шавка, — великодушно провозгласил он.       Чимин наблюдал за этой сценой, пока обзор не закрыл подавальщик. Тот скучающим взглядом обвёл их компанию, цокнул языком и уткнулся в потрёпанную бумажку в руках. И альфа даже не удивился, когда до его уха дошло невежливое «что надо?».       — Знаете ли Вы о действе, что происходит здесь? — тихо начал помощник. — Нам бы хотелось присоединиться.       Чимин подумал, что ничего не выйдет, и мальчишка-бета либо ничего не ведает, либо не ответит вообще, да и они пришли сюда, не зная наверняка, исходит ли шум по ночам именно из таверны. Однако искра в глазах парнишки, в силу возраста не способного скрывать эмоции, дала понять, что они не ошиблись, зайдя сюда. Но тот быстро насупился — как и подозревал король, он явно не собирался разбрасываться информацией перед незнакомцами, и, учитывая произошедшее ранее на глазах Чимина, в этом нет ничего странного. Дабы заработать необходимое им доверие, Сё поспешил достать из мешочка одну золотую, незаметно пододвигая её к подавальщику. Глаза беты полезли на лоб, наверняка ему в жизни нечасто приходилось держать такие деньги в руках. Возможно, он и испытал угрызения совести, но длилось это недолго, поэтому, осмотревшись на наличие свидетелей, подавальщик спрятал монетку в складках одежды.       — Так вы все четверо к Хёку? — кивком головы указал он на мужчину, стоявшего за стойкой, обозначая для компании, кто хозяин, и фыркнул, обращаясь к себе: — Ясно дело, что на ночь только для этого все и захаживают сюда. Кто вас знает, богачей этих. Хотя мне-то какая разница… Главное, платите много, — болтал подавальщик без умолку, золото развязало ему язык больше, чем предполагалось. Наконец, он подобрался к сути: — Вам придётся подождать тут, с остальными пойдёте. Начнётся это не раньше, чем через пятнадцать минут.       — А все?.. — помощник огляделся на посетителей в немом вопросе.       — Да. Все сидящие здесь только этого и ждут. Если ничего не нужно — я ухожу, — подавальщик плотоядно улыбнулся и переметнулся на соседний столик.       Никто за столом ничего не понимал. Стало ясно, что об этом не говорят и не называют это каким-то определением. Оставалось только ждать.       От одинокого подвыпившего мужичка за соседним столом они узнали, что в этой таверне существовало правило: с четверга на пятницу в зимнее время заведение работало лишь до пяти вечера, в летнее — до одиннадцати. Логично рассудить, что причиной являлось запустение улиц именно в это время, так как люди старались возвращаться домой до темноты. И услышь они поздней ночью шум, никто бы не решился выйти за дверь, чтобы узнавать его причину. Идеально для таинственных событий, о которых вслух не говорят. Ближе к назначенному моменту к ним снова заглянул подавальщик, оповещая, что он уже предупредил хозяина о новых гостях, так что им не нужно волноваться и следует приготовить деньги. Позднее выпроводили людей, по-видимому, не причастных или не готовых внести плату, поэтому в помещении стало свободнее.       И лишь солнце закатилось за горизонт — двери заперли. Сидящие раньше за столами, поднялись со стульев и направились в сторону второго выхода за стойкой, который открыл ранее тот же самый парнишка-подавальщик. Чимин с помощником и двумя стражами тоже прошествовали к двери, где обычно всегда находится подсобное помещение, но проход переходил в небольшой, широкий коридор. Перед самым выходом сидел господин Хёк, снова отсчитывая монеты. Одни лежали горкой возле его левого локтя: там он складывал по одной золотой от каждого, что являлось ни чем иным, как платой за вход. Довольно дороговато, а уж для жителей этого района — тем более, но они, как умалишённые, протягивали их в чужие руки. Другие же лежали по правую руку в различном количестве и разной ценности и являлись ставкой — каждая монетка тщательно заносилась на бумагу вместе с именем человека, внёсшего плату.       Принимая ставку от Чимина и его сопровождающих, хозяин пытался разглядеть лица под капюшонами. Немного с опаской, но и не без доли интереса. Кажется, бета описал их как очень богатых господ, за что ему безмерная благодарность. Их инкогнито настораживало Хёка и одновременно привлекало — только особы богатых домов будут скрывать лица, но платить баснословные деньги за его услуги. Он понимал, что может заручиться поддержкой очень влиятельных людей, это существенно позволяло ему закрыть глаза на такое внезапное появление, ведь обычно он тщательно проверяет посетителей, которые готовятся пройти через этот коридор. Но сейчас у него не было времени — он боялся упустить свой шанс.       — На кого будете ставить?       Он всё не оставлял попыток рассмотреть Чимина, не понимая, как к нему забрёл человек с такими перстнями на пальцах.       — А на кого посоветуете?       — О, — протянул тот, — моя зверушка самая лучшая.       — Ставим на неё, каждый по две золотых.       Сё подошёл ближе и кинул на стол двенадцать монет. Глаза, глядевшие ранее подозрительно, загорелись при виде денег.       — Запишите на имя Чхве Сону.       За порогом коридора простирался задний двор, пристроенный к каменной стене. Один только вход, являющийся так же выходом, создавал ощущение тюремной камеры. Многочисленные факелы хорошо освещали небольшую площадь, где люди становились в круг, создавая пустое место в центре. Вчетвером они встали рядом с другими в ожидании неизвестного. Немного погодя вышел хозяин таверны и, широко расставив ноги, прокричал:       — Настало время! — все вокруг отзывались в ответ нетерпеливыми восклицаниями и выкриками; Хёк оскалился, махнул рукой, и гул стих. — Мы долго ждали этого момента — так больше не будем медлить и приступим.       Чимин почувствовал, что это ему не понравится. И оказался прав, когда в круг вывели заплаканного парня, по запаху омегу, отчего мужчина уже почувствовал тревогу. На вид тому, казалось, не больше двадцати пяти лет, он явно не понимал, где находится. Трясущийся и грязный омега озирался по сторонам, шептал себе под нос тонкими губами и не мог остановить свой бегающий взгляд. Напротив него встал парнишка лет восемнадцати, в отличие от первого, совсем не напуганный. Он стоял сломанной куклой, с темнеющим в глазах отчаянием и смирением. Его вывел лично хозяин таверны и перед тем, как толкнуть в центр, одной рукой незаметно схватил того за ягодицу, а другой — за шею в мёртвой хватке. Мужчина уткнулся носом парнишке в запаховую железу, вдыхая, преувеличено сально лизнул в ухо.       — Ты знаешь, что получишь взамен, если выиграешь.       Стоило только в воздухе прозвучать фразе «до последнего вдоха», совсем по ощущениям мальчишка накинулся на опешившего омегу. Опрокинув несопротивляющегося противника на землю, он бил, не жалея сил, вгонял кулак в искажённое болью лицо. Звуки глухих ударов слышались даже через крики и плач жертвы. Кровь некрасиво текла по лицу, руки несчастного хватались за стылую почву. Он не сопротивлялся, и когда это заметили остальные, то стали реветь о том, куда нужно ударить, собираясь сделать одностороннюю бойню ожесточённее, что полностью бы искупило, по их мнению, скучного противника.       Вот только взгляд нападавшего куда хуже взгляда жертвы, которая страдала, лёжа на холодной земле. В нём просматривалось больше боли и беззвучного крика о помощи, его глаза сверкали, влага в них грозилась покапать на щёки. Едва обессиленные стоны омеги становились тише, его выражение лица тухло, как огонь задуваемой свечи. Удары становились беспорядочными, словно он не видел ничего перед собой.       Чимин не мог выдержать больше ни секунды, и только он хотел шагнуть вперёд, во двор, срывая с петель дверь, забежали те солдаты, оставшиеся ждать их у таверны. Люди, заметив известную каждому грудную нашивку королевской стражи с левой стороны у сердца, бросились бежать кто куда, но единственный выход из этой каменной ловушки — коридор, через который они сюда пришли. Избиение закончилось вмиг — мальчишка подскочил и тут же замер, будто напуганный заяц. Изувеченная жертва обездвижено лежала на земле, пребывая не в сознании после стольких ударов.       Пришедшие с королём стражники скинули плащи, обнажая мечи из-за возможной опасности. Заметивший это Хёк с ненавистью посмотрел в сторону Чимина.       — Ты! — кричал он, как обезумевший, раздирая горло. — Кто ты такой?       Люди трусливо жались к стенам в осознании, что им придется ответить головами за целый ряд нарушенных законов. Хозяин таверны — человек гордыни и жадности, знавший до этого момента только язык приказов и унижений, словно озверел — бегом пересёк двор, собираясь приблизиться к нему. Чимин не видел больше смысла скрывать лицо.       Стоило капюшону сползти с головы, наступила гробовая тишина. Люди с ещё большим оцепенением взирали на ранее неизвестного. Нескрываемый профиль был им знаком. Сотни раз он уже бросал в дрожь своей холодностью во время очередной казни, когда рука с перстнями в коротком махе отдавала указание палачу. В правом ухе в подтверждение сверкала серьга с ярко-жёлтым топазом, означавшая принадлежность к королевской семье. Затянувшееся молчание прервал помощник.       — Перед вами Его Королевское Величество. Всем склонить головы.       Не сговариваясь, все упали сразу на колени и стали кричать о помиловании, разбивая лбы оземь. Неконтролируемый хаос нарастал, Чимин поднял ладонь, обрубая ненужные звуки на корню. Присутствующие повиновались одному лишь жесту, но внезапно прогремело сбоку строгое:       — Тебя это тоже касается, как и всех здесь.       Король повернулся на говорящего стражника, чей взор был направлен в центр — там Чимин обнаружил мальчишку, всё так же стоящего на ногах и глазеющего на него с нескрываемым ужасом. Их взгляды сразу же скрестились.       — Преклони голову, чёртово отродье! Как ты смеешь смотреть королю в глаза?! — закричал хозяин таверны.       Он растерянно посмотрел на старика, по нескольку раз хлопая ресницами, и упал на колени, прижимаясь лбом к холодной земле.       — Немедленно доставьте омегу к дворцовому лекарю — ему необходима срочная помощь — и сообщите начальнику стражи, чтобы прислал ещё людей. Здесь предстоит много работы. — Чимин медленно двинулся к мальчишке. — Подними голову.       Тот ощутимо вздрогнул и повиновался. Большие оленьи глаза растерянно смотрели куда-то в район его груди, но стоило правителю присесть на корточки рядом, парнишка опустил голову ещё ниже. Вблизи от него пахло привычно и знакомо.       — Как твоё имя?       Он молчал, словно на морозе его челюсти заледенели, или же он просто оказался ошарашен.       — Отвечай королю, безмозглый щенок! — снова закричал Хёк со своего места.       Чимин почти недовольно дёрнул щекой, испытав раздражение из-за того, что кто-то посмел влезть в его разговор. Но лишь сдержанно поднял руку, немного махнув ладонью на выкрик, и стражник, стоявший ближе всего, ткнул старика, говоря закрыть рот. Парнишка же будто повиновался только ему и, словно ручная зверюшка, без приказов не был способен существовать как отдельный человек. Внутри альфы неожиданно начало теплиться что-то, похожее на злость.       — Имя… — его голос охрип на конце.       — Забудь, что сказал тебе этот человек. Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю.       Сначала король даже засомневался, что он послушается, но тот сжался и всё-таки поднял взгляд.       — Моё… кхм, — он прокашлялся, прежде чем вновь заговорить. — Чонгук. Чон Чонгук.       — Кем ты приходишься тому человеку?       Дрожащий на холоде и совершенно беспомощный, он вызывал странное чувство тяжести и жалости. Чимин ничего ему не сделал, но, судя по виду, Чонгук заранее приготовился к удару в наказание за неправильно сказанную фразу. За этим было больно наблюдать.       — Оплатой, Ваше Величество, — честно отвечали тем временем ему, подолгу подбирая слова.       — Оплатой за что?       Стеклянный взгляд устремился в никуда. Мурашки отчего-то осыпали спину короля.       — За долги.       Чимин вспомнил горящие глаза, смотрящие только на посчитанные монеты на стойке в таверне, лёгкость, с которой старческие руки отшвырнули должника, когда оказалось, что не хватает одной медной монеты, и алчность воззрившегося на ставку в восемь золотых.       — Господин Хёк, — громко позвал Чимин, — велик ли долг этого мальчика, и уплатил ли он его сполна?       — Ваше Величество, это был семейный долг не в один мешочек золота, — тихо и неуверенно протараторил тот.       Оправдывающийся тон немного подбешивал, будто бы старик не видел ничего плохого в том, чтобы отдать долг посредством скверного зрелища другим на потеху. Словно он думал, что величина долга окупит всё то, что здесь творится, а король согласится с ним. Но Чимин сдержал свою злость, заставляя себя звучать холодно.       — Думаю, вы достаточно квиты. Остальной долг его семьи Вы великодушно простите, ведь, поверьте моему королевскому слову, там, куда Вы отправитесь, деньги больше не понадобятся.        Подняв мальчишку за худые плечи, Чимин укрыл его своим плащом, накинул капюшон на голову и повернулся к остальным.       — Ни к чему стенать, плакать и молить пощады. Никто из вас не собирался жалеть слабого, так в чём же толк просить это сделать меня? Вы сами выбрали себе судьбу, так наступило время ответить за поступки, — альфа взглянул на стоящего рядом юнца и произнёс: — Ты идёшь со мной.       Взял Чонгука за плечи, подтолкнул к выходу и, не оборачиваясь, отдал приказ:       — Всех под замок в темницу. Утром объявить о казни, и чтобы всякий, вплоть до последней дворовой кошки, знал о содеянном этими людьми, а вечером в назидание другим их головы уже висели на пиках на главной площади.