Надежда умирает последней.

— Что ты здесь делаешь? — в твоих широко распахнутых глазах неподдельное удивление, ты часто моргаешь, от чего мелкие снежинки смешно спадают с длинных ресниц на твои замерзшие, впалые щеки. — Я… Ну я просто прогуливалась здесь, знаешь ли, живу неподалеку… — да уж, совсем неподалеку, три часа топала. Ну не говорить же тебе, что мне приснился этот день, и вот я пришла, дабы воплотить свой вещий сон в реальность. Что, признаться, довольно глупо для моих лет. Ты молчишь. Я не знаю, что ты скажешь дальше. Мой сон прервался на том моменте, когда я положила тебе руку на правое плечо, вздрагивающее от плача, и поинтересовалась, все ли в порядке. И я молчу. Совсем рядом проезжают автомобили, все в грязном сером снегу. Ходят неторопливо старушки. Бегают беспокойные и вечно чем-то недовольные, громкие детишки, а за ними по пятам их матери. А я словно в ином мире. Мире, в котором есть только эта заиндевевшая скамья и ты. Моя прекрасная, моя любимая и, в то же время — моя ненавистная. Та, из-за которой я уже шесть лет не живу. Лишь существую, считая длинные минуты, которым нет ни края, ни конца. — Я в общем, это… Не имеет значения. Иди своей дорогой. У меня все хорошо, — отрешённо произносишь ты, отведя холодный взгляд своих чарующих глаз и махнув головой в сторону тротуара. Твои глаза стали почти изумрудными от слёз. Я тяжело вздыхаю, садясь рядом. Знаешь ли, дорогая, устала я стоять. — Будь все в порядке, ты бы не ревела. Да, я понимаю, мы чужие люди теперь. Давно уже. Но неужели я ничем не могу помочь? — предпринимая последние попытки установить с тобой связь, тихонько спрашиваю я. — Помочь? А чем ты можешь помочь? Я в полном дерьме! Разве что вытащить меня отсюда? Да кому я нужна? Я всем причиняю лишь боль и страдания. Моя мать мертва, отец спился из-за меня. Я ничтожество! Несамостоятельный, совершенно неприспособленный к жизни человек! Я обуза! И для тебя бы стала ей! И потому я тогда ушла! — ты вскакиваешь, словно кипятком ошпаренная, с лавки, и бросаешься в сторону проезжей части. Я сижу, не иначе как пчелой ужаленная, будто приросла к этой скамейке. Словно в тумане наблюдаю за тобой, как выбегаешь на дорогу, не смотря по сторонам. Из-за угла вылетает черный внедорожник, начищенный до блеска, судя по всему, дорогой до безумия. Он сигналит на весь Лыжный, не в силах вовремя затормозить на скользкой заледеневшей дороге… *** Визг тормозов. Крики прохожих. Скрип колючего снега под моими ботинками. Я мчусь к тебе, но не успеваю. Категорически не успеваю! Автомобиль сталкивается с твоей хрупкой фигуркой, слышен хруст твоих костей, визг рядом проходящей бабули. Ты отлетаешь на несколько метров. Кровь, такая ярко-алая, горячая, тут же растекается под тобой, заставляя таять снег и обнажая черный, блестящий асфальт. Твой старый пуховик разодран в клочья. Я подбегаю и склоняюсь над тобой, не обращая внимания на скулящую толпу прохожих. Беру твою бледную ладонь в свою дрожащую руку. Нежно целую и, на мгновения закрыв глаза, кричу. Кричу, что есть мочи: — Вызовите скорую! Скорее! — из моих уже бледно-голубых глаз льются слезы, практически тут же замерзая на двадцатиградусном морозе. Но кто-то уже вызвал машину. Судя по всему, — водитель черного джипа. Он бегает вокруг нас с тобой, как сумасшедший, размахивая огромным смартфоном, размером с мою голову, не меньше. Я слышу пронзительный вой сирены. Вот и карета. Легко, совсем не по-зимнему одетые санитары погружают тебя на ярко-синие носилки и затаскивают в автомобиль. Я рвусь с тобой — не пускают. Рука сама собой достает из потайного кармана пятьсот рублей одной купюрой. И вот готово. Едем. Сирена орет что есть мочи, на весь, кажется, Приморский район. Медики что-то делают с тобой, пытаются реанимировать: подключают множество трубок, проводов. Я ничего в этом не понимаю. Я лишь закрываю глаза и тихо молюсь об одном: лишь бы ты выжила, моя милая. — Только живи, — плача, шепчу я, склоняясь над твоим почти бездыханным телом. Санитары отпихивают меня, ругаясь, мол, мешаете Вы, девушка. Нет, ребят, я не просто мешаю. Это я, я виновата, что все так случилось! Не приди я в ее двор сегодня, подталкиваемая глупым сном… Карета скорой помощи останавливается у реанимации. Медики выкатывают носилки с тобой из нее и чуть ли не со скоростью света везут в приемную. Я мчусь за тобой. Перед глазами туман. Я отдам все, что у меня есть, лишь бы быть с тобой в эти минуты, когда ты на грани жизни и смерти. *** Я сижу у палаты в приемном покое, где тебя пытаются привести к жизни врачи. Слышу их негромкие голоса. Опустив тяжелую голову на колени, сижу, сжимая твой окровавленный, бывший ещё пару часов назад белым, серо-красный шарф. Он пахнет твоими духами. Даже не духами, нет. Он пахнет тобой. Сладковатый запах ванили и шоколада. Я никогда его не забуду. Я не уснула. Я не могу уснуть, когда так беспокоюсь за тебя! Я виновата в том, что ты сейчас там, на пороге смерти. Сижу, словно в трансе, и молюсь, чтобы ты выбралась. Ты молодая, сильная, хоть и порядком уставшая. Я верю, что ты выживешь. Из палаты выходит пожилая женщина-врач, на ее белоснежном халате видны следы крови. Твоей крови. Резко вскакиваю, подбегаю к ней. — Что с ней, доктор? — она смотрит на меня стеклянным взглядом серых глаз, — Пожалуйста, не молчите! Я хочу все знать! Видимо, заметив мое неподдельное беспокойство и состояние крайней озабоченности происходящим, она тихо отвечает, слегка касаясь моего плеча: — Состояние стабильное, но крайне тяжёлое. Шансы: 50 на 50. Травмы тяжёлые: сотрясение мозга, сломаны обе ноги, вывихнуто правое плечо, сломаны несколько ребер и куча синяков. Но жизненно важные органы не задеты. Она молодая, должна выжить. Вы ей кто? Сестра? Подруга? А, впрочем, неважно. Идите домой, сейчас ей ничем не поможешь. Приходите через пару дней и принесите ее паспорт и полис по возможности. А то она совсем без документов. Глупо, конечно, но правила такие… Я молча соглашаюсь с доктором. Негромко поблагодарив, я отправляюсь прочь. Моя цель — твой дом. Плевать на твоего отца, пьяного или нет, и что он скажет. Я должна забрать твои документы и вернуться в больницу. Квартиру твою я помню наизусть: один, два, три. Сто двадцать три, это нетрудно. Что ж. Выходя в тишину морозного вечера, я тяжело вдыхаю воздух, затягиваюсь сигаретой. Стараясь не рыдать, оглядываюсь вокруг. Это недалеко от твоего дома. Должен ходить троллейбус. А вот и он. Выбросив окурок в урну, я вхожу в двери прохладного, практически пустого транспорта.