И в конце я стану тобой

Дитрих рисует войну. Его рука скользит над холстом, кисть касается бумаги резкими мазками, выводя чёткие контуры чёрным маслом — это его провальный блицкриг, смерти солдат, попавших под жернова сражений и тягости лишений, в конце концов, Союз как собирательный образ всех четырёх Всадников Апокалипсиса. В последний раз они виделись на передовой, под Харьковом, прежде чем Дитриха вызвали в ставку, где он получил свои законные увольнительные. Правда, это не принесло ожидаемого спокойствия: без Союза его дом будто разом опустел, стал чуждым и неприветливым, таким, что всё существо Дитриха противилось, желая вернуться обратно, на фронт. Рейх откладывает кисть на тумбу и опускается в кресло, устало откидывая голову на жёсткую спинку. Стоит прикрыть глаза, как под веками тут же становится их с Александром последняя встреча, здесь, в этом доме. Тогда Союз ворвался к нему, подобный раненому зверю — не потому, что его плечо было перевязано напитавшимися кровью бинтами, — и молча стоял в проходе несколько растянутых на бесконечности минут. Его алые глаза полыхали гневом — самой яркой из всех тех эмоций, что Рейх когда-либо видел на этом лице, — и губы были напряжённо сжаты в тугую линию. — Ты зол на меня? — осторожно начал Дитрих, медленно, точно прощупывая почву, двигаясь в направлении неподвижной фигуры Александра. — На тебя? — едко выдавил Союз, кривя губы в неприятной усмешке. — Много чести! Я зол на себя. За то, что… — он запнулся на полуслове одновременно с тем, как руки Рейха легли на его плечи, вовлекая Александра в тесные объятия. — Я правда люблю тебя, — прошептал Дитрих, поглаживая чужие напряжённую спину и плечи. — Эта война — сущая глупость. Я действительно... — Глупость? — вспыхнул Союз, неприязненно отталкивая Рейх от себя. Какая-то жуткая гримаса боли застыла на его лице, пока он шипел, низко и въедливо, готовый сорваться в любую секунду. — Мои люди умирают, пока ты говоришь, что война — глупость! Они сражаются за меня, сражаются! Сражаются за то, что предало их ещё давно! За то, что блудливо спуталось с нынешним врагом! Они… Более неспособный держаться, Александр рухнул на пол, резко и жалко. Слёзы, застывшие в его глазах, Дитрих заметил не сразу. — Я ненавижу себя! Ненавижу! — отчаянно громко продолжал Союз, тщетно пытаясь увернуться от ласковых рук Рейха. — Я предал всё! Предал себя, свой народ… От этого зрелища сердце Дитриха щемяще-болезненно сжалось. Он чувствовал, что должен прекратить саморазрушение Александра, потому, не раздумывая, накинулся на Союз, пригвоздив его тело к полу, и прильнул к чужим солёным от слёз губам в поцелуе жарком и жадном. В тот день он брал Александра как никогда долго и много, с отчаянным остервенением вбиваясь в его обманчиво податливое тело. Это было не сексом — чем-то совершенно новым между ними двумя, пока они цеплялись, смешивались и пили друг друга, впервые по-настоящему готовые. И... Тогда Александр признался ему в любви, в первый и единственный раз.