И в конце я стану тобой

Рейх считает приближающиеся шаги: раз, два… пять, шесть… Он знает — чувствует — это Союз. Значит, пришло время платить по счетам. Ситуация паршивая — сейчас Дитрих не сможет подняться на ноги с вероятностью в бесконечность. Danke schön Сталинграду, обрушившемуся на него. В любом случае, это будет заслуженной концовкой — венцом их истории, если можно. Рейх жадно, со свистом, втягивает морозный воздух. Чудится, точно внутренности начинают застывать. Холодно. Пронзительная тишина вплетается в стихающие где-то позади звуки выстрелов. Запах гари примешивается к воздуху — если бы не кровавая корка на губах, Дитрих бы непременно закашлялся, а так не остаётся ничего, кроме как содрогаться слабо вздымающейся грудиной. Чёрт возьми! Ему ещё столько всего нужно сказать Александру. Тридцать семь, тридцать восемь… Союз останавливается возле его тела. Рейх хочет раскрыть глаза, но налитые свинцом веки не позволяют. Сердце бьётся так медленно… Что если он покрылся коркой льда и теперь лишь доживает, ждёт смерти от треклятого русского холода? Нет, не может быть! Слишком просто... На его лицо льётся ледяная вода, и перчатка Александра грубо трёт щёки, веки, губы. Дитрих с трудом открывает глаза. Лицо Союза так близко, жаль, не дотянуться, но, точно следуя шевелению его мысли, Александр целует холодные губы, языком собирает с них порох, кровь, мороз. Должно быть, это прощальный поцелуй, и, чёрт возьми, Рейх не может ответить на него! Как он жалок… Союз отстраняется так же резко, как приблизился, и поднимается на ноги. Дитрих почти улыбается ему. — Прости меня, — шепчет Александр и... Взводит винтовку. Он не двигается, но Рейх не перестаёт считать. Семьдесят три, семьдесят четыре… Чужие руки не дрожат, палец уверенно давит на курок. Семьдесят пять, семьдесят шесть… Александр спускает. О—се—чка .