Глупый пёс!

— Глупый пёс! — А вы — моя глупая госпожа… Она со злости бросила в него первым попавшимся — книгой, каким-то женским романом, принесённым горничной. Он легко увернулся, даже не оторвавшись от своего занятия — вышивки, из-за которой ссора и разгорелась. Хотя не сказать, чтобы для них свары были чем-то редким… Скорее обыденным. Элизабет Мери Ренсвор — дочь барона Ренсвор, с пелёнок выявила свой магический дар. И как только ей исполнилось три — проверка поздравила родителей. У их единственной дочери большой потенциал на поприще … разрушений. Универсальная магия с уклоном в разрушения, если точнее. Созидание — лечение, растительная магия, все разновидности светлой и благой, иллюзии, музыка, сны, ясновиденье, реже артефакторика, алихимия. Созидание обычно доступно только женщинам, ровно как и разрушение — мужчинам. Тёмные силы и энергии не поддаются девичьим рукам, чтобы не испортить их будущих детей. Некромантия, чернокнижье, колдовство, тени, тьма, смерть — удел мужчин. Ведьмы — падшие, испорченные, грязные — как исключение из правил. Сложные схемы вроде пространственной магии обычно тоже не подходят слабому полу, ровно как и стихии, боевые заклинания. Конечно же рождаются и аномалии. Парни, способные созидать, и женщины, созданные для разрушения. И если мужчинам такое прощается, к женщинам отношение неумолимо портится. Кроме вердикта родителям напомнили, что склонность ещё не значит «полное падение». И они, как люди не последние в королевстве, принялись всеми силами развивать в дочери то, что для неё естественно. То, что надо. Всем известно, что магия напрямую зависит от личности. Поэтому и воспитывали её как леди, прививали «тонкость душевную», «хрупкость физическую». А за все лазанья по деревьям, за игры с мальчишками наказывали часовыми лекциями этикета. Но когда пришло время учиться магии, все старания родителей разбивались об абсолютную бездарность дочери. Сама Элизабет жила словно в рамочке. Её там нарисовали ещё в раннем детстве, и с тех пор вносили штрихи только в связи с возрастом. В остальном… очаровательная девушка, просто ангел, спустившийся с небес. Тонкие черты лица, унаследованные от смешанной с эльфийской крови бабушки, длинные пшеничные волосы, зелёные, как первая листва весной, глаза. Длинные ресницы, очерченные губы, выразительные брови. Розовое платье, поверх которого золотой плащ — знак выпускницы светлой академии. И рядом единорог, как символ невинности и чистоты. — Я, значит, глупая? Я дала тебе простое задание! — Поднялась, нависла над слугой, сложив руки на груди, и понизила голос: — Сложно было вышить… не знаю, цветок? Замок? Бабочку? Мне надо было на час сходить в город. На час! — возмущённо, но всё так же тихо: — А ты? Теперь я под замком на неделю! Дело в том, что именно из-за того «портрета», нарисованного в воображении родителей, ей приходилось во всём соответствовать их представлениям. Иначе начина-алось… «Ты же девочка!» «Ты же леди!» «Не для этого мы тебя воспитывали!» «Не для этого я столько ночей не спала!» «Ох, если бы я знал, что так будет, отправил бы тебя в монастырь!» И последним пугали чаще всего. Но обычно на такие отповеди Элизабет просто уходила в себя и ловила только отдельные фразы. Через пару минут после гневных речей она даже не помнила, что ей говорили. Элизабет понимала, почему так происходит. Но не понимала почему родители не оставляют тщетные потуги. После пяти школ и четырёх светлых академий, из которых её выкинули почти с позором, лично она поставила большой и жирный крест на магической карьере. Почему-то светлая магия или не получалась, или превращалась во что-то непонятное, что в итоге взрывалось или… разное случалось. Однажды вместо благословения прокляла, хоть преподаватель клялся, что такого быть не может. Ведь даже если заклинатель настроен негативно, даже если он ненавидит того, кого благословляет, его действия максимум не возымеют эффекта. А ей тогда плохого настроения и мысли: «Что б у тебя вообще не вставало никогда» хватило, чтобы подопытный покрылся трупными пятнами и месяц пролежал под наблюдением лекарей. Мысль та посвящалась мальчику, который тогда нравился. Родители строго наказали хранить невинность до брака, но в академии не все суровых нравов… Не над всеми висит долг и честь рода. Застукав его целующего и лапающего другую, она не первый раз убедилась в жестокости этого мира. Лучше бы родилась парнем. Лучше бы! И для того, чтобы не конфликтовать с родителями, пришлось привыкнуть носить маску, разделить жизнь на две части. Но иногда её ловили. Как вот сейчас. — Ты… — он задохнулся от возмущения, — ты вообще понимаешь, что я головой рисковал?! — И тоже зашептал, отбрасывая ткань с кривоватым колесом на ней: — Если бы с тобой что-то случилось, меня бы просто казнили! И додумалась же меня вышивать посадить! Подумать только, вышивать! Они чуть лбами не столкнулись, меча друг в друга молнии. Невзлюбили друг друга почти сразу. Хотя и не удивительно. Дин, в прошлом Серзас Авалоне — осуждённый на казнь племянник герцога. Его родная страна находилась едва ли не на другом конце материка отсюда, и за свой нынешний двадцать один год он что только не делал: шпионил, устраивал диверсии, убивал высокопоставленных чиновников, пока притворялся рано осиротевшим блаженным на попечении своего дядюшки. И этот контракт… Как сбежал оттуда, когда пришли с цепями, готовые заковать и доказать вину, сам не понимал. Не успел найти последнего неучтённого выжившего, а тот его и опознал. Вот и… прогорел. Попался. Засветился. Пришлось бежать — быстро и далеко, не оглядываясь. И только здесь, перепуганный, понял, что не знает, как дальше жить. Домой путь заказан, к тем, кому помогал во вред дому, тем более — они опознанных сразу пускают на мясо. Ни денег, ни еды, ни крыши. Небольшой рюкзак с вещами, забытая книга родовой магии, да сам — безродный мальчишка в чужой стране. В стране, где женщины… бесстыжие. Магичат, ходят с открытым лицом, не закрывают волосы. Носят штаны и короткие юбки и называют это «новой модой». Девчонке тогда тринадцать было, ему — семнадцать. Но приврал, выдав себя за совершеннолетнего, когда нанимался. Подумал тогда, что нет ничего проще, чем служить мелкой девочке. Пусть магичке. Как потом понял — магичке неудачнице. Всё, что делают девочки этой страны — общаются с другими девочками, выбирают платья, вышивают или читают романы. На первый взгляд эта не отличалась. Дин быстро понял, что здесь женщины совсем другие. Но в целом власти у них не намного больше, чем на его родине. Но маги… маги совсем другое дело. Они развратные, свободные, взбалмошные. Когда последовал за своей «розово-белой» госпожой в первую академию, воочию убедился, что магички — извращенки. Они носили штаны, короткие юбки и шорты. Они не кокетничали, не жеманничали, не обмахивались веерами и не падали в обмороки от вида мыши или дохлой кошки. Магички подбирали дохлых кошек, несли их в комнату и разбирали на составляющие. Магички знали такие слова, от которых язык в узел заворачивался. Магички могли уложить его на лопатки и изнасиловать… Их он начал бояться. И впервые возненавидел свою внешность, коей раньше гордился. Старшекурсницы часто приставали, часто прямо говорили: «Сегодня в десять жду в своей комнате, помойся»… Родная госпожа… смотрела, фыркала, отделывалась: «делай, что хочешь» и запиралась в своём мире. С книгами. Романами, как он думал, пока однажды одна из них не упала. Пока не обратил внимание, что обложку эту видит… ну, уже месяца три как. И ладно, читает одно и тоже, так перевернув, наткнулся на, кто бы подумал, не описание слащавых поцелуев и романтических сцен, а вязь рун. И, сняв обложку, убедился. Вот вам и «розово-белая»… Но не придал должного значения сначала. А потом как-то, проснувшись ночью от удара в грудь своей «любовницы» из тех же старшекурсниц, решил, что устал. Они иногда говорили во сне, плели заклинания, бормотали формулы. Бывало и били. И молотили, словно разбивали ракушки в порох для своих зелий… И, вернувшись ночью в комнату, чего не делал уже давно, не застал там никого. Что может случиться с первокурсницей-неудачницей в академии магии? Ничего! Только идиот нападёт на академию, полную магов. Пусть и недоучек. Его потому и выбрали — не старый, не слишком молодой, чтобы не сильно выделялся, не особо сильный, но руки не белые и не такие грязные и кривые, как у работяг. Так, игрушка, полагающаяся каждому высокородному и аристократу. От него не требовалось заниматься уборкой или стиркой, для этого существовали слуги более низкого ранга, но и защищать её здесь было не от кого. Так, выполнить поручение, сбегать что-то купить, передать. Просто «полагается». В испуге за свою жизнь перевернул половину её вещей, искал следы краж или борьбы. Может, её выкрали? Хотел уже бежать к кому-то из преподавателей, когда невысокая фигурка в чёрном платье приоткрыла окошко, ввалилась внутрь, закрыла его и упала на постель, даже не раздевшись. А приглядевшись, он понял, что госпожа вдрызг пьяна. После этого начал больше внимания обращать на хозяйку, а не прохлаждаться в чужих постелях, потому что с ночью у той появлялось столько энергии, что усидеть в комнате она не могла. Днём отсыпался после ночных дозоров. Ночью бегал за ней нервной собачкой. И ссорился. С того момента и начали ругаться, потому что она не хотела как все «леди» вести жизнь овоща. А он не хотел, чтобы она его дёргала лишний раз. — Зачем тебе вообще эта трава понадобилась?! — не мог успокоиться, отстранился и начал наматывать круги по комнате. — Ты же не маг, так, одно название! Неумёха и неудачница. — А ты — осёл, понял? Не можешь простой вещи сделать! Вот сиди и вышивай розы, пока не научишься! А мне надо… — Никуда тебе не надо! — взревел, словно разъярённый зверь. — Сиди уже спокойно и не рыпайся! Выйди замуж, наконец, и освободи меня от этого хренового контракта! Осознал сказанное только когда увидел её заблестевшие глаза и отстранился, понимая, что вновь подошёл к ней слишком близко. Такого ни приличия, ни… ничего не позволяло. — Ты, грязь, смеешь мне подобное говорить? Совсем забыл своё место? — спросила холодно, превращаясь в стерву. Менялась кардинально! Ставала… красивее, острее, и в тоже время… отталкивающе. В таком состоянии могла отдать конюхам на порку, сводить на казни или… выписывать лезвием руны на коже, которые потом лекари залечивали. Он не видел, чтобы она практиковалась в тёмной магии, но не сомневался, что так оно и есть. Ведьма. Её сущность — жестокая и кровожадная ведьма! — Что бы ты не сомневался… выйду замуж. Прямо через год, — добавила, выходя из комнаты, наплевав на запреты и наказания. Дин сглотнул, подобрал вышивку и сел. Лучше и правда сделать, чтобы потом … меньше криков было. Со всех сторон. Замуж… Это слово зловеще повисло ещё год назад, когда впервые на неё обратили внимание на балу. До этого она как-то не отсвечивала: невысокая, сутулая, пряталась, стараясь быть незаметнее. А тогда всё изменилось с одного взгляда. Девочка ведь выросла: грудь крупная, бёдра округлые, ноги длинные. Он этого и не замечал, пока она в наказание за какое-то мелкое прегрешение не заставила на протяжении месяца одевать себя и раздевать. Вот тогда и рассмотрел. Всё. Пока тонкий шёлк ночной рубашки скрывал сантиметр за сантиметром её благоухающую розовую кожу. До этого только в лицо смотрел, понимая, насколько милая и очаровательная. На том балу всё началось с одного масляного взгляда потеющего от перевозбуждения и дышащего как паровоз толстяка — какого-то чиновника. Подкатился к ней на коротких ножках, принялся ручку облизывать, её аж скривило. А уж самого Дина какая злость пробрала! Он её от сомнительного воздыхателя спас, соврав, что танец уже обещан. Странно тогда было кружиться с ней, так близко видеть красивое лицо, открытую шею и ключицы. Потом часто думал, что лучше бы просто … утащил её оттуда. И пусть потом бы отчитали. Так не обратил бы внимания на неё тем танцем на глазах у всех. Прямо слышал все эти гнусные и заинтересованные шепотки. Тогда и первое предложение с женитьбой пришло, за ним ещё и ещё. А её даже к выбору кандидатов не допускали. Сказали только, что обручение сразу после совершеннолетия. Больная это тема, ненавистная. Потому что Элизабет знает, что ничего хорошего от этого ждать нельзя. Нельзя надеяться, можно только ожидать худшего. Но он всё равно представлял, как она возьмёт и расплачется у самого алтаря. Будет реветь, пачкать белое платье, и… не бросится на грудь, просто упадёт на колени и пожелает исчезнуть. Быстро отложил вышивку, он вышел, едва дверью не стукнув, и побежал на чердак. — Бетти? — позвал тихо, чтобы не выдать их, когда прикрыл за собой люк. Прошёлся, пытаясь услышать дыхание. В этой пыли и завале старой мебели много мест, где можно спрятаться, но она обычно залезала в шкаф и сидела там тихо, утопая в негативе, накапливая его. А потом удивлялась, почему благословение проклятьем становится. — Ты невыносима, — сказал, забираясь внутрь и садясь рядом. Та скрутилась в ещё меньший комок, голову поглубже в коленях спрятала. Он только вздохнул, потянул за плечо и уронил на себя, чтобы обнять: — Извини дурака. Знаешь ведь, что иногда заносит. — Ненавижу тебя. — А я тебя… тоже. Очень сильно ненавижу. Не ожидал даже. — Ну и… убирайся. — Как скажешь, — улыбнулся, обнимая сильнее. Затащил себе на колени, погладил по волосам: — Маленькая Бетти. — Я не маленькая, — буркнула, укладывая голову на его плечо. Знала, что он в темноте ничегошеньки не различает, а сама видела так же чётко, как и днём. — Я заметил, — хмыкнул и только сжав руку понял, что держит её где-то в районе бёдер. Убрал на всякий случай. А потом подумал и провёл пальцами вновь, скользнул по ткани выше, очерчивая талию. Приподнял немного, усаживая удобнее, а она обняла руками за шею. — Не напоминай мне об этом больше. Хоть ты. Мне это так надоело. — Не бойся. Если хочешь… сбежим. — Шутишь? — хмыкнула, очертила тонкими пальцами его ключицы, видные из-под рубашки. Скользнула ниже, по мышцам груди и пресса, до самого пояса, слыша его изменившееся дыхание, и обиженно фыркнула, прекращая: — Какой же ты всё-таки… — Что? — Не понял. — Ну… такой же, как и все. — Прозвучало обидно. — Знать не хочу, сколько у тебя баб было. Как только вспомню Агату, так сразу злость берёт. — А ты чего ожидала? Если бы я игнорировал формы окружающих девушек, у меня были бы проблемы с ориентацией, не думаешь? — Кобелина, — протянула, разлеглась удобнее, закинув ногу на ногу — длины шкафа хватало как раз на половину её роста. Именно поэтому Дин ненавидел моменты, когда оказывался с ней так близко. Хотелось дотронуться, хотелось… — Почему ты не обычная магичка? — поинтересовался, и глухая пощёчина без замаха стала ответом: — Псина подворотная. Чтобы больше не смел прикасаться ко мне своими грязными руками! Может, ты ими сегодня прачку лапал и заразился чем-то? Вопреки её словам, нащупал ногу, протянул пальцами дорожку от лодыжки до колена. — Мерзкий тип, пусти меня. — Угу. — Огладил кожу под коленкой и отпустил. Всё, что они себе позволяли — это редкие неприличные, но не переходящие границы касания. Редкая ласка, после которой только вздохи сожаленья, потому что оба понимали, что ничего и быть не может. Она не предложит ему стать любовником из-за уважения. Он не воспользуется ситуацией из-за … любви. Как бы не отрицал это, пытаясь забыться в чужих объятьях, а кинуть на неё тень, испортить будущее, утянуть за собой просто не мог. — Знаешь, Дин, — прошептала, не глядя на него. Куда угодно, только не на него. Пусть в глухую стенку. — Ладно, не важно. Идём обратно, если меня спалят, ещё чего доброго в монастырь отправят. После последней академии Элизабет перешла на домашнее обучение, а слугу оставили, потому что она умудрилась поставить всё так, словно и не привязалась за столько времени, но нуждалась в его помощи. Больше того, все думали, что они на дух друг друга не переносят. И отчасти это было правдой. — Пойдёшь со мной этой ночью? — спросила, оторвавшись от ткани. В итоге они заканчивали рисунок в четыре руки, чтобы завтра быть свободными. Иногда она накидывала на него свою личину с помощью артефакта и оставляла для несложной работы — делать вид, что что-то делает. — Что? — переспросил, немного покраснев. У него и так сердце в ушах стучало. Она была слишком близко, и они сильно мешали друг другу. Всё никак не могли поделить ткань и участки. Хорошо хоть рисунок уже был условно расчерчен. Если сначала он занимался стеблем, а она — верхними цветками, то сейчас, дойдя до середины, постоянно касались друг друга. — Ну… мне кажется, что уже несколько ночей за мной кто-то наблюдает. Я никого не замечаю, и возможно это просто нервозность, но… Нельзя, чтобы этой ночью меня увидели. — Понял. А уже было понадеялся… и сам себя за это укорил. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Ни касаться её, ни думать о чём-то подобном. Если она не будет девственницей на момент свадьбы, их обоих… в лучшем случае сошлют куда-то. В худшем его ждёт казнь, а её отношение, как к… гулящей жене. Среди аристократии это не прощается — обливают такими помоями, что яд будет слаще. — Что-то не так? — спросила, заметив, как его пальцы дрогнули, и подняла голову. Он так изменился с первой встречи: стал настоящим мужчиной, окреп, но вот синева глаз осталась такой же чарующей. Больше всего поменялись волосы — из коротких и осветлённых в длинные и тёмные. — Нет, всё хорошо, — прошептал, понимая, что не выдержит её свадьбы. Сама мысль об этом казалась невыносимой. — Тебе так лучше, — сказала, убрав упавшие на его лицо прядки за ухо, лишь на мгновение задержав пальцы на щеке. — Со светлыми ты выглядишь смешно. — Но девчонкам из академии я смешным не казался. — Самодовольно, разламывая хрупкий момент близости. — Потому что ты — кабелина. Грязный пёс! — И сцену пощёчины как раз застали вошедшие матушка с горничной. Сверкнув на них гневным взглядом, Элизабет чинно выпрямилась, передавая вышивку ему. Тот поклонился, отошёл к стенке и занялся складыванием ниток. — Ну вот, Зарина, а ты наговаривала, — улыбнулась женщина и присела в кресло рядом с дочерью. — Зарина недовольна тем, что ты отказываешься от её помощи, но принимаешь его. — Кивнула в слугу, словно его здесь не было. Тот вновь поклонился, и Элизабет махнула рукой, отпуская его. — Ох, матушка, если бы она делала всё так, как надо, я бы не пренебрегала ею. Она оторвала мне ленту от платья, когда завязывала бант! — И столько праведного возмущения, что служанка покраснела до ушей. И правда оторвала, но эта змеюка сама требовала затянуть туже! Её не любили слуги, потому что всеми помыкала, пренебрегала, грубила и подставляла. Очень не любили, а за глаза змуюкой, стервой, ведьмой называли. Те, кто знал о магии, думали, что это её сущность так проявляется. Остальные считали, что в силу своей «гениальности» просто срывается на всех. Единицы принимали её за высокомерную девицу со слишком большим самомнением. И лишь несколько понимали, что так она переносит постоянный стресс подавляемой силы и просто молчали — как главная кухарка и конюх, да командир стражников, повидавший за свою жизнь магов. — А этот пёс… Единственное, почему он ещё мне нужен — ему хватило мозгов запомнить мои вкусы. Он единственный знает, сколько сахара и молока добавлять в мой чай! И какие шпильки мне нужны.