Глупый пёс!

Дин не ведал о тёмной силе своей госпожи — не интересовался её магическими талантами до поры до времени, игнорировал слухи. И когда что-то такое понял — набросился с обвинениями, а она и отрицать не стала. После прозрения он так же узнал, что ей запрещено как-либо содействовать с магией, несвойственной женщинам. И вроде ни разу не заметил, чтобы она отклонялась от благих учений, если не считать случайности, но догадывался, что всё же практикуется в тайне ото всех. Эта ночь отличалась от всего… Ему никогда не доводилось видеть свою госпожу такой. И раньше приходилось ходить за ней хвостиком, терпеть пьяный бред, таскаться по запрещённым лавкам, общаться с ненадёжными и мутными типами. Пару раз даже спасал, вовремя заметив срыв сделки, слежку, нехорошие намеренья встречных. Но Элизабет словно и не замечала трудности, даже когда однажды ей приставили нож к шее. Дин тогда горел от ярости и страха за её жизнь, а она стояла непоколебимая и словно бы расслабленная. И спасла их случайность: в тот подвал почему-то пришёл третий и, недолго думая, просто повязал всех, кроме леди. И к лесу они приходили не раз, только обычно она просила остаться где-то в определённом месте и никуда не рыпаться. Он и стоял, чаще всего просто садился и дремал. Через пару часов Бетти возвращалась, и они молча шли домой. — Я не помешаю? — уточнил, идя за ней глубже и дальше в царство тьмы и деревьев. — Сегодня — нет. Просто не мешай и следи, чтобы никто посторонний не появился. Кивнул и исключительно от нервозности поддел: — А что, моя глупая госпожа решила пасть до ведьм? — Не знаю что собралась делать Твоя Глупая госпожа, а что делаю я — тебя не касается, — ответила, надувая щёки. Дин только хмыкнул, разглядывая в свете яркой луны милое личико надутой Бетти. — Чего пялишься? — спросила неприветливо, прибавляя шагу. — Собачки должны идти позади хозяев. — Было б на что смотреть, — фыркнул и отвернулся, сбавляя шаг. — Ага, то-то я вижу постоянно глаз не отводишь. — Госпоже показалось. Наверное, пора к врачу, зрение проверить. — А может, это тебе к мозгоправу пора? — О, неужели госпожа злится? Смотрите, а то ранние морщинки появятся. — Смотри, а то благословение схлопочешь. — Ха-ха, госпожа, вы себя переоцениваете. Такая бездарная неумёха как вы никогда… Та не выдержала, обернулась и вскрикнула: — Неблагодарная псина! — И влепила ему пощёчину, чтобы уже со спокойной душой развернуться и продолжить путь. Дин потёр щеку. Сильный у неё удар на самом деле, как-то раз стукнула пьяная, так у него неделю синяк не сходил. А все эти шлепки… скорее для виду. Или от «бессильной» злости, пар выпускать. Он никогда этого не говорил, но давно уже принял для себя решение: если ей это надо — будет терпеть любые измывательства. Когда вышли к нужному месту — он от удивления прирос ногами к земле. Гиблое место. Мёртвое. Сухие деревья, затоптанная земля с вениками жёлтой травы, мелкой и хрупкой. Казалось, что искорёженные ветви тянутся вверх в мольбе о спасенье к солнцу, которое им не помогло. Обычно свет прогоняет тьму, но их это, похоже, не спасло. А посредине мёртвого страдающего царства — угли и небольшой выжженный круг от костра. — Раз уж ты здесь, помоги мне разжечь костёр — найди дров. Покидая этот участок, он испытывал некоторое облегчение. Похоже, она не хотела ломать ветки мёртвых деревьев, но и без этого сырья в лесу хватает. Когда он быстро собрал и принёс крупную кучу, она уже приготовилась: достала маленький котелок из сумки, соорудила каркас для его подвески, наполнила водой. И пока он донашивал ветки и крупные прутья, складывала костерок. С последней ходки возвращался уже на свет огня, хотя думал, что самостоятельно она костёр разжечь не способна. Когда вода вскипела, Элизабет кинула в неё каких-то трав. И через недолгое время сняла, перелила, процеживая, в металлическую кружку. Подкинула в огонь веток, ещё каких-то трав и порошков, заполнивших местно дымом и странным запахом. — Отойди к границе и отвернись. Не поворачивайся сюда ни за что и следи, чтобы никто не подошёл. Кивнул и последним увидел, как она прикладывается к кружке. Наблюдать за лесом ночью дело неудобное. Тени сливаются, а шум и треск раздаётся отовсюду. Это кроме того, что позади. А позади… плясало пламя, играя тенями, и его госпожа, кажется, металась по полянке. Боролся с любопытством Дин не долго. Но только начал оборачиваться, как в спину прилетел камень. Промолчал, вернулся в прежнее положение и через какое-то время вновь сдался, доставая карманное зеркальце. В зеркале с серебряной рамой всё обретает свой настоящий облик. На поляне, освещаемая лишь костром, танцевала в полной тишине, нарушаемой лишь звуками леса, прекрасная девушка. Бледная кожа темнела от теней, а тело двигалось так, словно слышало музыку. И что-то такое… дикое, необузданное в этом виделось, что он с трудом сдерживался, чтобы не обернуться. Зеркало то и дело не поспевало за её движениями. Громкий треск отвлёк, заставил вздрогнуть и спрятать зеркало, готовиться действовать. Ослеплённые костром глаза не ухватывали фигуру вдалеке, и он пригнулся, затаился, ожидая нового звука, пока глаза привыкали к темноте. Там, на поляне с голыми деревьями, светила луна и звёзды. А здесь, под пышными кронами, света едва хватало, чтобы под ногами пни рассматривать. Звук пружинящей ветки раздался слева и ближе. Дин напрягся, всматриваясь, но как на зло там тянулись кусты. За ними, если нарушитель пригнулся, его не разглядеть. В отличие от самого Дина. Поэтому он тихо ступая зашёл за дерево и схоронился в ожидании. Когда мужская фигура показалась, он приготовился нападать, пока посторонний не вышел и не увидел того, чего нельзя. И, подбираясь ближе, сглупил: не блик от оружия выдал, как боялся, и не ветка под ногами, просто противник поступил слишком резво. Взял, да и ломанулся к свету огня. И сверкнула сталь. Один блик, за ним молнией второй — Дин бросил метательный нож. Фигура вскрикнула, прошла ещё несколько шагов по инерции, упала уже на черте той самой иссушенной поляны. И в тот самый момент Дин понял, почему так важно не вмешиваться в то, что делала его госпожа. Ведь это магия. А в магии всё странно, в магии свои правила. И любое слово, звук, действие может в корне изменить результат. Но… осознал он это слишком поздно. Тело, всё ещё живое, приподнялось, мужчина пытался, скуля, отползти, а Элизабет стояла, глядя на него, и в глазах у неё отражалась вся тьма этого мира. Одна из ветвей ближайшего дерева устремилась вниз, пришпилила его к земле. Дин отскочил, когда другие ветви полезли в его сторону, и тогда госпожа зашевелилась. Элизабет не сразу поняла, почему песнь ночи изменилась. Звон цепей, слова леса, эхо луны всегда творили удивительную мелодию, каждое третье полнолуние, когда она приходила сюда чтобы слить с себя излишки силы, чтобы принести жертву. Но не такую. Ошибись с жертвой — и навсегда станешь порождением тьмы или самой смерти. Разум, подавленный зельем, выпитым для транса, диктовал, что надо делать. Наверняка в здравом уме она бы не стала так поступать, но сейчас знала, что иначе ничего не закончится. Любое колдовство надо закончить. К жертве подходила медленно. Оружие, застрявшее в его плече, вынимала тоже неспешно. А вот загоняла быстро, молниеносно, пока рука не дрогнула. Зачерпнула крови, нарисовала пару знаков на себе и пошла к Дину. Тот стоял поодаль, не сводя взгляда с происходящего, и то и дело уклонялся от медлительных выпадов веток. Те скорее игрались, чем действительно пытались его поймать, потому что его статус изначально отличался — не жертва, а король. — Ты сделал глупость, — прошептала, когда рисовала на его лбу, а потом и груди, спине руны. Ему пришлось снять камзол и рубашку, и кожа шла мурашками от прохлады. — И ты сам виноват в том, что случится дальше. Он не успел уточнить что именно. Она потянула его за собой на поляну к костру, и только когда стала к нему спиной, оперевшись о ствол, заподозрил неладное. — Сделай это. Иначе эта ночь не кончится. — И выпятила попу, непреднамеренно сжимаясь в испуге. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы понять, что нужно сделать. Ещё несколько секунд для того, чтобы обдумать варианты. Скорее всего, если бы существовал иной вариант, она бы его предложила. Скорее всего, иной вариант только один — принести его в жертву. Скорее всего… это меньшая из всех плат. — Ну же… Иначе они поглотят нас обоих. Кто они, он не спросил. На это будет время. И, взглянув за труп на черте, решился. — Бетти, — шепнул, обнимая со спины. Она дёрнулась, хотела что-то сказать, но он не дал, прикоснувшись губами к её плечу и шепнув: — Хоть не так. Иначе я себя не прощу. Она, сжавшаяся от страха, обернулась, когда он отстранился. Проследила за тем, как накидывает вещи в одну кучу недалеко от костра и накрывает это всё покрывалом, которым она обычно закутывалась уже утром, когда накатывал озноб после иссушения резерва, и подошла. — Будет твёрдо, но потом перевернёмся. — И потянул за руку, поцеловал пальчики, потянулся к губам, но Элизабет мотнула головой: — Они не приемлют. Дин хмыкнул, но не стал спорить. Просто опустился к груди, лаская руками и губами чувствительную кожу. Сейчас сверх меры чувствительную, но он об этом и не подозревал. Утянул одну тёмную горошину в рот, посасывая, пока рукой мял другую. И, отвлёкшись, поднял на неё взгляд. Элизабет тяжело дышала с закрытыми глазами, раскинув руки и мелко подрагивая. Конечно же он понял это превратно: — Холодно? — Нет. — Неприятно? — Нет. — Боишься? Промолчала. А Дин бы многое отдал, чтобы коснуться её губ и хоть так успокоить. — Бетти, — позвал, и когда открыла глаза, продолжил: — доверься мне. Глупо ведь говорить, что больно не будет. — Нет, всё хорошо, — мотнула головой. — Просто… я никогда такого не чувствовала. — Ты можешь касаться меня. В принципе, даже волосы на мне рвать. Она хихикнула и правда вцепилась пальчиками в его волосы, когда ощутила продолжение ласк и порождённое ими томление. Зарылась, выдохнула прерывисто. Магия, гуляющая в крови, зелье, выпитое до этого — всё горело внутри от одного касания. А уж от таких с ума сходила, теряясь. Он ласкал, трогал, массировал, лизал и постепенно поцелуями спускался ниже и ниже, пока не дошёл до бёдер. Отстранился всего на мгновение, чтобы раздвинуть её ноги. Смущаясь, Элизабет и сама открылась, согнув их в коленях и разведя, ощущая потребность в касаниях. Дин коснулся пальцами, провёл, удивляясь жару и влаге, и в шоке от догадки поднял на неё взгляд: — Ты возбуждалась во время танца? — Это магия, — тихо пояснила, осоловело моргая глазами. — Сделай уже… пожалуйста. Оно давит. Изнутри распирает. Дин не смог сдержать самодовольной улыбки — впервые слышал, чтобы так отзывались об удовольствии, но определённо приободрился. И когда входил, медленно, мелкими толчками продвигаясь глубже, считая про себя до сотни, едва дыша, не мог налюбоваться, следя за каждым изменением её лица. Кривится от боли, закусывает губу. Лихорадочный румянец, частое дыхание, блеск в глазах. Багряные губы, которых так хочется коснуться. Когда вошёл полностью — замер, казалось, на вечность. И не двигался, понимая, что может сорваться и навредить. — Эй… давай уже… — прошептала, держась за его плечи. — Там крови… много? Он глянул одним глазом и мотнул головой, на всякий случай озвучивая: — Нет пока что. Элизабет закусила губу, требовательно стукнула его по плечу и приказала: — Двигайся! — Тебе больно. — Двигайся! Давай. Он вздохнул, начиная движение. Туда-обратно, медленно и мягко, боясь за неё больше чем за собственную голову. И удивлялся её изменившемуся поведению: тихая, милая, постанывала, отдаваясь полностью, жмурила глаза, кусала губы. — Пойдёшь на меня? И, не дождавшись ответа, аккуратно приподнял, перевернулся. Элизабет пискнула, потеряв равновесие и упав ему на грудь. Устроила ноги, подчиняясь его рукам, придерживающим за попу, приподняла бёдра, давая ему место для движения, и почти сразу уткнулась носом в покрывало за его плечом, не выдержав напора от неожиданности. Он засмеялся, но не смог не отметить: — Какая-то ты вялая. — Магия же, — пробормотала, словно он это мог понять. — Ох, чувствую, моей спине потом будет больно… — Ой! — Дёрнулась, сбив его ритм, и, упершись руками в грудь, попросила: — А ты можешь… ну-у… не в меня, а как-то наружу? — Что? Что именно? — уточнил, не останавливаясь. — Ну-у, — отвела взгляд, переместила руки на покрывало и использовала слово, встреченное в книге: — Изливаться… Он засмеялся, не выдержав, и ускорился. — Да. Только далеко ещё… Или тебе сильно больно? — забеспокоился, всматриваясь в эмоции, отражённые на лице. А в глазах снова тьма. — Я могу хоть сейчас прекратить, если тебе больно. — Нет, надо закончить! — испугалась, принимаясь насаживаться самостоятельно, когда он остановился. — Но… тебе хоть приятно? — спросил неуверенно, возобновляя темп. — Да… на самом деле да. Очень. Она и правда казалась не похожей на себя. Бетти бы уже по морде дала, наверное… Но он и не догадывался, какая она в такие моменты, так что не мог точно утверждать что нормально, а что нет. Но казалось, что пару раз бы точно огрела. Садистка же. Но сейчас он наслаждался этим чудесным сном, в котором она — милая и спокойная. Возможно, слишком спокойная. Но Элизабет тихо постанывала, отдавалась, и нисколечко не возникала. Ни когда трогал, ни когда попу мял. А Дин забыл о магии, о лесе вокруг, только не мог перестать смотреть на неё, когда сидела, и обнимать, когда вновь падала. Подсвеченная луной и костром она казалась волшебной. Когда, наконец, решил, что пора заканчивать — протиснул руку между ними, принимаясь ласкать пальцами чувствительное женское место. Элизабет протяжно застонала на новые, более полные ощущения. Когда он начинал быстро-быстро двигаться — срывалась на короткие и громкие стоны, а потом полулежалала, пытаясь отдышаться. В какой-то момент Дин почувствовал её напряжение, но не испугался, только сжал зубы от боли из-за впившихся в плечо ноготков. Хотя для её оргазма ни крови, ни кожи он не жалел, стараясь сделать всё настолько правильно, насколько это возможно. И последовал за ней достаточно быстро, успев выйти и оросить влагой покрывало. Элизабет последний раз застонала, на этот раз устало, скатилась и раскинулась, выдыхая с явным облегчением. Он хотел расспросить о впечатлениях, самочувствие, но совершенно внезапно осознал: мир вокруг изменился. То, что совсем недавно выглядело просто иссохшей землёй в ночи, преобразилось. Почернело совсем, и поднявшийся ветер развеял деревья щепками. — Бетти? — Я… думала, взорвусь. Ты слишком тянул. — Так… распирала… магия? — уточнил, не понимая, почему сразу не подумал об этом. Солнце уже встало, хоть мог поклясться, что мгновение назад луна и костёр были единственными источниками света, освещающими темноту. И настолько оглушающим оказалось осознание того, что всё — магия, что он только глазами хлопнул. — Слушай, глупая госпожа… расскажи-ка мне всё. — Всё? Мне надо выливать тёмную энергию каждые три месяца, иначе она начнёт прорываться. Нельзя просто иметь талант к разрушительной магии и не пользоваться им. Поэтому постепенно место, где я это делаю, умирало. Природа борется, пытается восстановиться, но здесь уже… ничто не поможет. — Договорив, она просунула руку между ног, ощупала себя и скривилась. — Больно? — Немного. — Иди сюда. — И потянул на себя. Элизабет послушно легла ему на грудь, прикрылась уголком покрывала. — Какая-то ты странная… — Это всё зелье. Чтобы вылить энергию и не инициироваться, надо задобрить силы и ограничивать свои чувства. Оно усиливает одни и приглушает другие, обычно эффекта хватает до обеда. И Дин вздрогнул от откровения, а она, не обратив внимание на то, как раздавила его этим известием, продолжила: — Но теперь это всё не важно. Я принесла в жертву жизнь и свою девственную кровь, и силы приняли её. Теперь у меня нет иного пути. — Я… не понимаю. — Я тоже не понимала. Когда я только начала заниматься магией в школе и перестала пить лекарство, что давали дома — разрушение полилось из меня. Оказывается, средство сдерживало мои силы, а без него чего бы я ни коснулась — оно портилось. Тогда один из учителей поговорил со мной… довольно откровенно. Он был первым, кто адекватно объяснил, что со мной происходит и научил этим управлять. Но тогда я хотела быть такой, какой меня видят родители. Только чем дольше жила, тем больше… понимала, что это неправильно. И всё-таки, любая проверка выявит во мне зрелого мага разрушения, хоть я и специфики своей не знаю. Поэтому продолжала это скрывать. Помолчала, рисуя что-то на груди, а он с удивлением отметил, что знаки куда-то делись. И вспомнил, что в какой-то момент они засверкали… Когда же? Кажется во время… лишения невинности. Тогда, когда преграда была … разорвана. — Но сегодня я инициировалась. Начав ритуал его нельзя прервать. Первая пролитая кровь, первая жизнь. Силы набросились на жертву, впитывая страх и ужас, боль, они взяли её без разрешения и соответствующих речей. Наверное, им надоели мои ложь и увёртки. И всё бы на этом закончилось, если бы тебя здесь не было, но ты оказался втянут, а участвовать в ритуале могут только жертвы. Выживает только тот, кто… приносит эти жертвы. Ты стал вторым ведущим. Иначе сила бы сожрала нас обоих. Он слушал. Слышал, но… не мог понять. В сознании то и дело повторялись слова о зелье. Наверняка без дурмана всё прошло бы иначе. А это… и не являлось ею. Всё произошло не правильно. И к чёрту разбирательства с герцогом, если бы это стало настоящим. Действительно сон, не больше. Когда она придёт в себя, наверняка испытает ужас. Обесчестить в таком месте, почти на алтаре… Какой кошмар. Дин испытывал и отвращение и злость к себе в первую очередь, к ней просто бессмысленно. Никто не обвинит лунатика в том, что он разбил вазу. Разве что в самом лунатизме. Досадная случайность. Зная её, наверняка назовёт это так. Треск в кустах и ветвях напомнил, что пора возвращаться. Солнце поднялось достаточно высоко. Похоже, ночь закончилась сразу с окончанием ритуала, а до этого они видели иллюзию, находясь во власти магии. Наверное, иначе это и правда было невозможно прекратить. А ещё на месте безжизненного пустыря росла трава и небольшие деревца. Магия возрождала природу. Треск повторился, намного ближе, усилился. Сюда определённо кто-то шёл. И не один. Дин напрягся, но не успел сделать ничего. Из-за кустов, к возрождающейся полянке вышел высокий и статный мужчина, и едва сдержался от ругательств, а за ним высыпалось с десяток солдат. Кто-то всё же выругался, кто-то, смущаясь, отвёл взгляд. И только барон, глядя на обнажённую дочь, лежащую на груди своего охранника, взял себя в руки, наливаясь багряным гневом, и, выделяя каждое слово, гаркнул: — Заберите этого отступника! И слова слетали приговором: — Опоил мою дочь, обесчестил её! Тёмное отродье. — Господин, там труп! — указал в сторону один из воинов. Другой тыкал пальцем на погасший костёр и котелок, валяющийся рядом. Третий уже осматривал набор оставшихся трав и посматривал на пепел. — Убийца… Элизабет не сопротивлялась, когда её поднимали и укутывали, и почти не глядела на Дина. А он, пришибленный, кричал и выдирался. Звал её. — Хорошая моя… бедная… — шептал барон, прижимая дочь к себе. — Кто же мог догадаться, что он тебя одурманит… Если бы не твоя горничная, зашедшая, чтобы выгладить к утру вещи… Она смотрела пыльными, мутными глазами, а он причитал и причитал, ведя к коням. Позади бесновался Дин, не зная что и думать. Подстава? Обман? Или она настолько дорожит собой, что так просто переложит на него вину? Как бы там ни было на самом деле, глядя в её удаляющуюся спину он железно решил идти до конца. Хоть раз не сбегать и не тянуть других за собой! Примет всю вину, ни словом не выдав её.