Теперь всё иначе, Грейнджер

      POV Драко        Тишина. Повсюду. Кто мог знать, что она бывает настолько разной? Гнетущей, до боли звенящей в ушах или унизительно сочувственной, настолько, что тянет блевать. Второй вид встречается, к сожалению, гораздо чаще, чем первый. Тишина обволакивает меня, где бы я не находился уже очень долгое время. Тяжелая и почти физически ощутимая, давит на плечи. Подкарауливает в пустом доме, где от нее не спрятаться. Душит, так, что хочется лезть в петлю или кричать, раздирая глотку, только бы разорвать ее тяжёлый занавес. В Лондоне она пронизана отвратительными взглядами, полными фальшивого сострадания. Как же мерзко смотреть, на это беспрекословное подчинение общественному мнению. Вчера — гадёныш, мелкий прихвостень Пожирателей, сын убийцы десятков несчастных. Сегодня — оправдан, оправдан из жалости к сироте, и честное слово, дыры, просверленные этими вездесущими липкими взглядами, скоро превратят мою спину в решето. «Бедный мальчик, как он справляется?» «Нам так жаль…» «Если что-то понадобится, обращайся.» «Повезло, что всё случилось так быстро, она не страдала»        Кому повезло? Кому, мать вашу, повезло? Мне? ЕЙ? Ей, которая столько лет терпела мерзость кровавых расправ над всеми, кто был неугоден Темному Лорду и его Пожирателям, в числе которых были муж и сын, что абсолютно не добавляло радости. Ей, которая всегда молчала и оставалась стойкой, какую бы очередную невзгоду не подкинула ей судьба. Ей, умершей самой неблагодарной, самой унизительной, отвратительной и ужасающей смертью, ей, моей матери, повезло. И она страдала. Мерлин, я жизнь готов отдать за то, чтобы взять эту боль себе, поменяться с ней местами, или хотя бы навсегда выжечь из памяти воспоминания о том, как она страдала. occidere sanctos ignis        Я видел, как умирала моя мать. Видел её глаза. Видел, как ножом режущее слух незнакомое заклинание превратило ее в колеблющийся шар изжелта-зелёного пламени. Пламени, призванного убить. Быстро, внезапно, и тихо. Так тихо, словно тишина — единственное, что осталось в мире.

2 мая 1998

 — Ну что, щенок, — ухмыляется Розье, доставая палочку. — Настал твой час наконец доказать свою преданность, вылезай из-под юбки матери, и доведи дело до конца!        Жалкая кучка Пожирателей Смерти, а точнее того, что от них осталось, лишившиеся лидера, силы, и того, что прежде можно было с большой натяжкой назвать «величием», похожие на маггловских бездомных, скрывались от уже рыскающего за ними министерского патруля в заброшенном депо станции «Хогсмид». Их поймают. Приговорят к поцелую дементора или пожизненно посадят в Азкабан. Терять нечего. Некого. И они не могли уйти просто так, бежать, или тем более сдаться. Они должны оставить след. Последняя месть — вот каков был их план. Маленький сюрприз победителям от побежденных, сюрприз, который должен запомниться всем. Который должен превратить их победное ликование в долгий траур. И они выбрали, как отомстить. Бесконечная, отдающая болезненной завистью ненависть, которая двигала их нынешним главарём сделала свой выбор. Древнее, гораздо темнее Тёмного Лорда заклинание, было выбрано ими для этой цели. <i>occidere sanctos ignis Нужна была лишь жертва, которая будет готова умереть, дать тьме поглотить себя, сделаться её носителем, её проводником. Одно движение — и мир перевернётся. Все уже не будет так, как раньше. — Чего стоишь, времени много? — орёт Розье прямо мне в лицо. Я всё еще не понимаю, о чём он. — Поганый патруль уже на хвосте, так что давай быстренько и без нытья! Он хватает меня за рукав, и выталкивает вперёд. И тут до меня доходит. По спине прокатывается холодный пот. Смерть. Когда Вторая магическая война чудом пережита, я должен умереть в грязном старом депо, где воняет крысами, от рук «своего же». Хотя, вряд ли в Азкабане приятнее. И времени там придется провести слишком много. Слишком много души будет отдано дементорам. Может так лучше? Умереть, оставив при себе рассудок… </i>  — Немедленно отойди от моего сына, Розье! — серые глаза моей всегда такой поразительно спокойной матери сейчас метают молнии. Она выходит вперед. Всё еще гордая, всё еще красивая, даже сейчас сохраняющая осанку аристократки, она становится передо мной, закрывая от Розье, так что его корявая палочка чуть не упирается ей в грудь. И несмотря на то, что я уже давно выше неё почти на голову, этот жест внушает мне чувство защищенности. — Ты не прикоснёшься к нему, понял меня? Немедленно опусти палочку! — Какого хрена, Нарцисса? — рявкаяет Розье. — Нам нужна жертва, чтобы отомстить! — Почему ей должен быть мой сын, позволь узнать? — — Потому что твой маленький выродок ничем не заслужил находиться здесь, ты вечно прикрываешь его своей юбкой! — — Следи за языком, Розье! Хочешь жертву — бери меня, а сына оставь в покое, — она делает шаг вперед, но напоследок оборачивается и коснувшись ладонью моей щеки шепчет. — Не позволь им убить тебя, пожалуйста, останься живым, — она резко разворачивается к Пожирателю, и на её лице уже ни тени того умоляющего выражения. — Нет, ты не должна, позволь мне! — я, спохватываясь, порываюсь оттащить мать назад, но цепкие руки отца оттаскивают меня назад. — Это её выбор, Драко, — злобно шипит он мне в ухо. — Уважай выбор матери, в отличие от тебя, она осталась верной Ему до конца. — Отпусти меня! — я с яростью пытаюсь вывернуться из его рук. — Ты… Ты… Жалок! — выплевываю я ему в лицо. — Ты никогда, слышишь? Никогда не был ее достоин, трусливый… Звон пощечины раздается в моих ушах и не дает договорить. — Как ты, маленький выродок, позорящий наш род, нашу преданность можешь говорить такое своему отцу?.. — Occiderum sancto! — раздается за нашими спинами, и яркая вспышка озаряет покрытые плесенью стены. Из палочки Розье вырывается струя пламени, всем своим видом вызывающего страх, отвращение, смесь самых отрицательных эмоций, подгоняющую ноги нестись куда угодно, лишь бы быть подальше отсюда. И это самое пламя бьёт мою мать прямо в грудь, и приподняв над землёй, обволакивает с головы до ног. Она полыхает в нем, становясь его частью, пока не превращается в полыхающий сгусток желто-зеленого едкого огня. Я обливаясь слезами, ору какие-то теперь совсем бесполезные ругательства, рвусь из рук отца, бьюсь в конвульсиях на каменном полу, пока кто-то не вырубает меня. Она умерла за меня. Умерла с согласия собственного мужа. И самое отвратительное, с моего тоже. С моего молчаливого, замороженного страхом смерти, мерзко-трусливого согласия. Её лицо, полное решимости, полное страха, Мерлин, не страха смерти, страха за сына. За сына, которому как младшему из Пожирателей снова решили дать «задание, чести выполнить которое достойны далеко не все». И она снова спасла меня. Оттолкнула и встала на мое место. Приняла смерть, несущую смерть другим. Смерть, предназначенную для меня.        Я до сих пор помню всё так, будто это случилось только что. Я до сих пор кляну себя, что позволил матери умереть за меня. Из-за меня. В нынешнем волшебном мире мне нет места. Мой отец был поцелован дементором, а я — помилован, благодаря влиятельным и тошнотворно жалостливым знакомым нашей семьи в Министерстве. «Семьи»? Серьёзно, Драко? С каких только далёких задворков сознания ты выудил это слово? Оно неактуально уже… А была ли она вообще когда-нибудь, Мерлин её дери, эта семья? Может и да. Но те времена, когда мама играла на рояле зимними вечерами, папа учил полировать первую метлу, а за ужином звенел смех, казались настолько нереальными, как будто это был просто хорошо запомнившийся сон из детства, не более. Но это не важно. Уже не важно. Теперь, я сам себе семья.

***

       Старушку МакГоннагал окончательно одолел маразм, раз она убедительно просит меня, меня, вернуться в Хогвартс, и если сейчас мне не позволяют дела, я могу сделать это в течение года. Да нет, так и есть. Я перечитываю стандартное письмо, как и все, что приходили каждое лето, вот уже седьмой год. Убедительно, блин, просит. Внутренности скручивает в узел. Да не может быть, чтобы она не знала.А если знает, зачем я в Хогвартсе? Черт знает что творится. Естественно, никуда я не поеду. Я швыряю пергамент в противоположную стену, и он, с сухим шуршанием стукнувшись об неё, падает вниз, на остальной хлам неубранной комнаты. Когда я вспоминаю, к чему причастен, я жалею, что не подох от ноги какого-нибудь тролля или случайного непростительного еще весной. Той самой весной. Этот гребаный месяц май мне не забыть никогда. Его не сотрешь никаким Обливиэйтом, готов поспорить. Нет, кому там не место, так это мне. Но здесь я также не могу оставаться. Стены Мэнора душат воспоминаниями, душат тишиной, каждая вещь, каждая комната — невыносимая боль. Хорошо, что я редко здесь бываю. В основном я ночую у Забини или просто шатаюсь по ночному Лондону. Терять мне нечего, и некого, а от старых принципов осталась одна лишь труха, поэтому ничто не помешало мне пристраститься к маггловскому алкоголю и куреву. И как оказалось, текила ничем не хуже огневиски. Вся моя жизнь свелась к побегу от воспоминаний. Любым способом. Чего я только не успел попробовать за последние месяцы, но все оказывалось временным, или слишком слабым. Ничто не могло вытравить из моей головы её последний отчаянный взгляд, который словно впечатался в обратную сторону моих век, — стоит мне лишь закрыть глаза, как я вижу её, объятую языками пламени.        Где-то в начале ноября, я прихожу домой с очередной пьянки за чужой счёт в незнакомом маггловском баре. Точнее, не прихожу, приползаю, еле волоча ноги, надравшийся так, что Дафна, которая совсем недавно переехала к Забини, отказалась меня пускать. Когда я вхожу в комнату, пройдя пару футов, поскальзываюсь на брошенной чёрт-те когда на пол рубашке, и с глухим стуком валюсь на пол. В щёку впечатывается что-то твердое и плоское. Я поднимаюсь на локтях и вижу, что умудрился упасть лицом прямо на давно забытое письмо из Хогвартса, сургучная печать которого врезалась в мою щёку. Поднявшись с пола, я, пиная по дороге вещи, добираюсь до кресла, и стрельнув заклинанием в камин, перечитываю письмо снова. А потом еще раз, и еще. Может между строк скрывается некий смысл? Уже под утро, я нахожу себя в кресле у потухшего камина, с пустой бутылкой из-под виски под ногами, прожигающего взглядом желтоватый пергамент с до боли знакомым гербом. Что держит меня здесь? Ничего. Что даст мне жизнь там? Хороший вопрос.

***

POV Гермиона По-осеннему промозглый ветер пробирал до костей,развевая волосы и распахивая полы мантии, не давая дышать, и вызывая из глаз слёзы. Наверное, теперь только ветер может быть единственной причиной моих слёз. Я больше не плачу. Пока, большее горе, чем потеря всех до единого близких и родных людей, меня не настигало. Да и что за горе может разбить, уничтожить меня ещё сильнее? Мне не для кого себя беречь, не для кого жить. Прежняя Гермиона была сильной, храброй, прилежной ученицей, верной подругой лучшим на свете друзьям. Девушкой с копной вечно путающихся каштановых кудрей, девушкой, чей дух, казалось бы, не может сломит ничто. Но последние шесть месяцев перевернули мою жизнь на все триста шестьдесят, растоптали все надежды и мечты, которые я строила почти всю свою жизнь. Гермиона Грейнджер больше не прилежная ученица, - она едва ли ученица вообще. Она не храбрая, не сильная, она не верит. Она не верит больше ни во что. Она не просто сломлена, её прошлая жизнь — стеклянное крошево, бесцветная пыль, которая раньше была ярким красочным калейдоскопом эмоций. Гермиона Грейнджер похудела так, что в некоторых местах, где кости выпирали слишком сильно, на нежной коже оставались синяки. И это несмотря на то, что никогда не имела лишнего веса - за учёбой и бесконечными приключениями едва ли найдется время на еду. Её волосы больше не вьются — короткие, неровные, прямые и потускневшие, они едва достигают середины шеи, обрамляя узкое лицо со впалыми щеками, бледными, сжатыми в линию губами, и страшно пустыми, словно стеклянными глазами. Она больше не подруга. Она больше не дочь. Не ученица. Кто она вообще такая? Кто я такая? Осталось ли хоть что-то от прежнего я?

***

      Тот день, день, который должен был стать счастливым возвращением домой, на недолгий отдых, чтобы вернувшись в Хогвартс после, восстановить родную школу из руин, вернуть к жизни осквернённый самим Злом дом, - стал днём смерти, днём ужаса и шока, безвозвратно перевернувшим мою жизнь. Красный паровоз, выпуская клубы белоснежного дыма, уже ждёт у станции Хогсмид. Каким-то чудесным образом, ужасы войны обошли его стороной, и он так же как и всегда, привычно сияет на солнце блестящими боками. Он уже ждёт их, чтобы наконец отвезти домой. <i>Домой. Для многих из в прошлом беззаботных студентов Хогвартса, это слово кажется настолько забытым и нереальным, что его смысл всё ещё не осознан до конца. На маленьком перроне негде упасть яблоку, отовсюду слышится веселый шум и гам. Несмотря на все потери, несмотря на скорбь по погибшим товарищам, каждый чувствует себя как никогда счастливым, полным надежды и веры в счастливое будущее. Ведь мы сделали это! Мы победили! Мы свергли величайшего Тёмного Волшебника всех времён! Наши родные, наши друзья, они погибли не напрасно, и теперь впереди только свет. Трое величайших героев волшебного мира, трое лучших учеников Хогвартса, и просто трое неимоверно уставших, но невероятно счастливых подростков, чья дружба за эти годы была проверена всем, включая даже недолговременную смерть одного из них, снова были вместе. В своём любимом купе, залитом лучами весеннего солнца, и с карманами полными конфет из Сладкого Королевства. — Ха-ха, Гарри, первый раз, уезжая, ты не ноешь о том, что придется вернуться к Дурслям, — Рон усмехаясь, водружает свой потёртый чемодан на багажную полку. — Теперь у тебя даже есть выбор, где жить — вернуться на Тисовую улицу, или быть хозяином и полноправным властелином Кикимера на Гриммо. — Ну уж нет, — хмурится Поттер, сдвигая тёмные брови и качая головой. — С Тисовой я распрощался навсегда, хватит с меня шестнадцати лет в этой жуткой, пропахшей моющими средствами исправительной колонии! Не удивлюсь, если дух тёти Петуньи остался там охранять столовое серебро. Моё место — площадь Гриммо, с Кикимером и то веселее будет. — Тогда, есть отличная идея, раз уж ты у нас теперь полнопра-авный хозя-я-яин, — я погружаю пальцы в золотистую шерсть Живоглота и мечтательно улыбаюсь. Моё воображение уже рисует мне лето, проведённое за ремонтом родового гнезда Блэков, запах свежей краски и обойного клея. — Я предлагаю… Ой! Я вдруг вспоминаю, что моя сумка, забитая вещами настолько, что чуть ли не противоречит Заклятию Незримого Расширения , осталась на столике у «Трёх мётел». А в ней всё что так дорого мне, да ещё и палатка, и... книги! Гарри и Рон удивлённо поднимают головы, отрываясь от дележа сладостей. Рон пристально смотрит мне в глаза с пару мгновений, переглядывается с Гарри, а потом его веснушчатая физиономия растягивается в смеющейся ухмылке. Вот гаденыши, им смешно! — Гермиона? Только не говори что… — Да! Да, Рональд, я забыла её! И без неё никуда не уеду! Там же… — Кни-и-иги-и, - закатив глаза, протягивают мальчишки. - Да брось, Гермиона-а-а, мы можем прислать мадам Розмерте сову из Лондона, и получишь ты свою сумку обратно, даже не выходя из зоны комфорта, - Рон скрещивает руки на груди, и откинувшись на спинку, самодовольно улыбается, как будто его идея - верх гениальности. Я упираю руки в бока и прищурившись смотрю на них. Если бы я знала, что смотрю на них в последний раз, я бы смотрела дольше. Я бы осталась с ними. Или не шла бы за чертовой сумкой. Или насильно потащила бы с собой. Но я ни за что, ни за какие книги, вещи, да что угодно, не оставила их здесь. Но откуда мне было знать, что могло произойти? — Так, до отправления ещё двенадцать минут, — прикидываю я, глядя на наручные часы. — Успею! Вы со мной? - я меряю быстрым взглядом всё ещё развалившегося на всё сиденье Рона, и Гарри, который разлегшись на другом, мечтательно жуёт шоколадную лягушку, глядя в потолок. - Ну и ладно, одной быстрее! Я выбегаю из вагона, и, спрыгнув со ступеньки, несусь к «Трём Мётлам». Ну конечно, вот она! Сумка так и осталась лежать рядом с недопитой бутылкой сливочного пива и листовками об успешной сдаче ЖАБА. Я хватаю её за нагретую солнцем кожаную лямку, и уже собираюсь бежать обратно, как вдруг со стороны станции слышится взрыв. Земля под ногами вздрагивает, и на минуту, пока из домов и магазинов не выбежали обеспокоенные жители Хогсмида, в воздухе повисает звенящая тишина. Что? Что произошло? Сердце падает в пятки. Как сумасшедшая, я несусь туда, откуда слышится громкий жуткий треск и лязг, похожий на звук комкающихся железных листов. То, что я увидела, прибежав на станцию, до сих пор снится мне каждую ночь. Приспешники Лорда оставили сюрприз. Ужасающий сюрприз, который сжёг мою жизнь в омерзительно-зелёном пламени, подобно Хогвартс-Экспрессу. На развороченном железнодорожном полотне и по обе его стороны, полыхали, корёжась в неестественно-кислотного цвета огне, полыхали останки алых вагонов. Листы железа сворачивались, гнулись и плавились, словно лепестки роз под огоньком зажигалки. И никаких криков. Никаких стонов умирающих и раненых. Тишина. Как потом рассказали авроры,неизвестные тёмные чары сработали тут же, как тронулся состав. Они убили каждое живое существо в каждом купе. Ни один вагон не уцелел. Никто не выжил. Мгновенная смерть. Ни звука. Только жуткий лязг сжимающегося железа. Это было первое, о чем я тогда подумала. Почему так тихо? Почему никто не кричит? Что это за заклятие? Почему…? Мерлин, ведь… Они же... Рон… Гарри… Последнее, что я вижу перед тем как потерять сознание — это чьё-то бледное лицо, наклонившееся ко мне в ореоле зелёного пламени. А потом - темнота. И тишина. </i>

***

      Я очнулась примерно через месяц. Мне сказали, что это был летаргический сон в следствие травмы. А ещё сказали, что я плакала во сне. Обливалась слезами, рыдала. Неестественно много. Неестественно долго. Если бы не специальные заклятия, и применённые лекарями, я могла бы умереть от обезвоживания, потому что вода только выходила из организма, но не поступала в него. Наверное, тогда я выплакала всё что могла. Потому что с тех пор, слёз нет. Там, в Мунго, в отдельной светлой палате, выделенной специально для единственной выжившей героини Войны, меня неделями ставили на ноги. Пытались "наладить контакт с внешним миром", разговаривать со мной, приводить знакомых. Тщетно. За месяц они добились от силы пару слов. И никаких улучшений в плане психики. Зря они это делали       Моё состояние не улучшилось даже после трёх месяцев терапии. Физически, я существовала, двигалась, но внутренне, эмоционально, я всё ещё была погружена в летаргию. Ощущение жизни в страшном сне до сих пор со мной. Оно никуда не делось. Я словно зомби из старых маггловских фильмов. Полуживая кукла, лишь движением подающая признаки жизни. Ни мыслей, ни эмоций. Недели через две после того, как я пришла в сознание, меня посетил работник Министерства, сообщивший, что моим родителям не удалось вернуть память, и так как возвращаться мне некуда, мне, как героине Войны, будет предоставлена лучшая квартира в новом фешенебельном районе магического Лондона. Он говорил, говорил, говорил, а я даже не слышала. Я пыталась понять, кто я теперь. Что мне делать? Как жить? Что я забыла там, где для меня не осталось ничего? Все кого я любила, все кем дорожила, кого знала - все мертвы. Что же мешает мне присоединиться к ним? Что держит меня в мире, где всё напоминает о боли, напоследок причинённой Пожирателями? Препараты, терапия, бесконечные односторонние беседы, выписка, препараты, терапия, возвращение в Хогвартс. Зачем? Я не знаю. МакГоннагал буквально умоляла вернуться. Приходила ко мне, со слезами вспоминала Гарри, Рона, Невилла, Полумну и других, чьи глаза каждую ночь преследуют меня во снах. Иногда просиживала со мной целые дни. Наверное, я и правда была ее любимой ученицей.       И я согласилась. Зачем? Я не знаю. Этим сочетанием вопроса и ответа можно описать всю мою жизнь последнее время. Зачем мне эта жизнь? Этот вопрос - первое, что я слышу в своей голове просыпаясь. И последнее - засыпая. Этот вопрос - моя идея фикс. Этот вопрос каждый вечер приводит меня на самую высокую, самую старую, не разрушенную даже Войной башню Хогвартса, сажает на холодное полированное дерево ограждения, лицом к пропасти, и мучает, мучает, заставляя вглядываться в верхушки деревьев, возвышающиеся из густого тумана под моими ногами. Одно неверное движение, и я снова обниму Гарри и Рона, и мы будем говорить, говорить обо всем, будем пить тыквенный сок и планировать поход к Хагриду...       Иногда я даже слышу голоса. Вижу лица. Их лица, лица моих друзей. Они зовут меня, они уверяют, что никто не пострадает, волшебный мир недолго будет горевать о том, что Та-самая-сошедшая-с-ума-героиня-Войны, отправилась к тем, кто награждён посмертно. И когда я почти решаюсь, что-то останавливает меня. Что-то не хочет пускать меня туда.