Семейная жизнь.

      К двенадцати ночи они оказались дома.       Всю дорогу Уилл не спускал собаку с рук, ласково с ней разговаривал, утешал, что вот-вот и он её накормит, но всё равно бросал на мужа виноватые взгляды. Его педантичный Ганнибал, наверняка, расстроен, размышлял приплющенный виной Уилл, он всё спланировал, а я тут со своей собачьей любовью все планы попутал. Прилизанный, всегда уверенный в себе, всё планирующий и воплощающий в жизнь Ганнибал если и был расстроен, то виду не показал. Если всё посчитать, то Уилл знал своего психиатра уже больше года, но этот человек всё равно оставался для него загадкой. Ну конечно, что-то он уже уловил, что-то понял, о чём-то догадался, но читать мысли и чувства по его лицу всё равно было сложно.       Ганнибал был эмоционально доступен лишь тогда, когда с него слетали трусы, а в остальное время всё ещё возникали сложности.       Клетки для собак в этом доме не было, поэтому несчастного кобелька, которого опрометчиво нарекли Свадьбой, на первую ночь Уилл отнёс в кладовку. Собака была вполне себе ходячая, лишь частично выбритая и перебинтованная, но Уилл всё равно не спускал её с рук, пока не уложил на чистую подстилку. Ганнибал разогрел картошку с курицей, сгонял в подвал за полусладким вином и быстро накрыл стол, с горечью называя его праздничным. Осмотрев жалкий ужин, он решил по-быстрому нарубить лёгкий салатик.        — Уилл! — прокричал с кухни Ганнибал, быстро доставая из холодильника свежие овощи, оливки и брынзу. — Ты там надолго? Я успею сделать греческий салат?        — Ещё полчаса, — глухо проорал откуда-то из недр дома неусидчивый собачник. — Я хочу побыть с ним немного, чтобы он не нервничал и не испортил нам ночь своим лаем.       Ганнибал довольно кивнул, воруя со стола кусочек чесночного хлеба, плеснул в стакан немного виски и отнёс его Уиллу, сидящему перед настороженной собакой прямо на полу.        — На, это тебе, чтобы не скучать, — сунул ему в руки стакан Лектер. — Тогда я успею с салатом, а картошку разогреем потом снова. Не забудь помыть руки.       Уилл вяло отмахнулся, принимая виски, и Ганнибал ушуршал обратно в свою вотчину.       Пока он мыл и сушил овощи, в его бедную и проклятую всеми богами голову снова вернулись уродливые мысли прошлого, которые так мешали ему с утра, и Ганнибал замер над разделочной доской с ножом в руке, не в силах перестать об этом думать.       Он был лжецом, не просто лжецом, а человеком, сотканным из обмана, хитрости и пороков. Чаще всего таких отъявленных врунов люди быстро раскалывают, ведь только правда всегда одна, а ложь, которую несёт в чужие уши такой человек — это всегда выдумка, и обманщик часто забывает, где и кому он что наврал. Но не в случае с Ганнибалом, который бережно и аккуратно создал свой нынешний образ, продуманный до мелочей, но даже от этого факта ничего не менялось, ведь это всё равно был обман. Аристократический европеец с хорошим образованием, немного экзотическим акцентом, тягой ко всему прекрасному и качественному покрою одежды, богатый, вежливый, знаток искусства и музыкант, — но кем он был на самом деле?       Уилл полюбил и сказал «да» этому костюму, пусть качественному, давно живущему своей жизнью, но всё-таки костюму Ганнибала Лектера. Он тоже был частью этого хитрого каннибала, с биографией, своей философией, предпочтениями и определёнными правилами, но это была ложь, и именно эта мысль не давала покоя Ганнибалу.       Его просто парализовало и огорчало то, что Уилл полюбил и его, и не его одновременно.       Он вспомнил управляющего магазином, за которым следил два месяца назад, и гордо выпрямился, закрывая глаза. Он сдержал своё слово, он его не убил, хотя мысленно сделал это тысячи раз. Ганнибал редко убивал импульсивно, у него была отличная память, и он мог хранить визитку и обиду месяцами и, лишь придумав и подготовив весь план, он принимался за его воплощение. Он видел его с отрезанным языком, сидящим напротив самого себя в капелле с вырезанной селезёнкой, Ганнибал ещё и выбирал, у кого что брать, а сам отрезанный орган он бы засунул ему в задницу, как лживому жополизу и скользкому подхалиму. Возможно, он выставил бы его в более унизительной форме или положил у мусорных баков, или был бы с ним по-настоящему жесток, за то, что этот кретин заставил его нарушить своё слово, но всё произошло по-другому.       Ганнибал стоял над его спящей фигурой почти полчаса, борясь с собой и своими желаниями, но Уилл оказался важнее всего этого. Он бросил на лицо управляющего тряпку, пропитанную специальным раствором, погружающим человека в более глубокий сон, достал шприц и ввёл ему в кровь смертельный вирус, который сам скоро отправит эту мерзость на тот свет. Это был гнилой и подлый способ, совсем не в его стиле, но своё слово он сдержал.       Кто-то крепко обнял его со спины, вырывая из плохих воспоминаний, и, повернув голову, Ганнибал увидел своего мужа, уткнувшегося носом ему в лопатку. Лектер отложил нож, вытер руки, развернулся к Уиллу и положил ладони ему на талию, внимательно заглядывая в глаза.       Взгляд Уилла был полон любви, нежности и доверия, и на долю секунды Ганнибал испытал приступ злобы и ненависти, сначала к любимому, а потом к самому себе, за то, что его одолевают эти тяжёлые мысли. Ведь когда-то он так хотел, чтобы Уилл узнал, кто он на самом деле, хотел быть понятым и быть самим собой, но в итоге их отношения перешли на тот уровень, когда Ганнибал уже никогда не рискнёт сказать ему правду. Он просто уже не может его потерять. Он его любит, любит больше всего на свете, и психопат внутри него влюблён, и этот костюм психиатра-чистоплюя тоже не сможет прожить без Уилла и дня, и это значит только одно. Чесапикский потрошитель больше никогда не вернётся, он умер, а доктор Ганнибал Лектер до конца своих дней больше не снимет этот костюм.       Ганнибал несколько раз моргнул, успокоенный своим решением, и понял, что полусладкое для такого случая не пойдёт.        — Ну, мы можем уже поесть, или ты ждёшь мой голодный обморок? — промурлыкал Уилл, без стеснения щупая задницу своего мужа.        — Уже всё готово, осталось только заправить оливковым маслом, — засуетился Ганнибал, вырываясь и возвращаясь к готовке. — Уилл, будь добр, поставь противень с курицей в духовку, а я сбегаю в подвал и принесу другое вино.        — Чем плохо это? — спросил Уилл, беря бутылку и внимательно рассматривая этикетку. — Я вообще не уверен, что хочу вино, у меня и виски неплохо проскочил.        — Нет, мы будем пить вино! — торжественно сказал Ганнибал, отбирая у любимого бутылку. — Никакого виски, только вино, и то особенное. Садись за стол, я быстро.        — Проследи, чтобы на этикетке было слово «Девственность», — успел крикнуть Уилл исчезающему возлюбленному. — И поторопись, любовь моя, а то я начну без тебя. И ужин, и брачную ночь.       Лектер что-то пробурчал в ответ, но Уилл его уже не расслышал и засунул курицу подогреваться. Ему казалось, что всё будет по-другому, и внезапно он даже обрадовался, что их планы развалились. Сейчас он был как-то спокоен, и это его безумно радовало. Он целый месяц домогался до задницы Ганнибала, дошёл до самой крайней точки кипения в своём возбуждении, и их вечер запросто мог быть испорчен его торопливостью и навязчивостью. Они бы катались на лошадях, ужинали бы при свечах в дорогом ресторане, погружаясь в ваниль и сахарную пудру всё глубже и глубже, несусветная романтика лишила бы его всех тормозов, и он бы попытался трахнуть своего новоиспечённого мужа прямо на пороге дома. Он вспомнил свой первый раз, как Ганнибал был взволнован, но всё равно спокоен, как долго и бережно он готовил его к сексу, стараясь не поранить и не нанести вреда, и понял, что запросто мог бы всё испортить сегодня своей пылающий страстью, которая сейчас превратилась в нежность и заботу.       Когда прошло ещё пятнадцать минут, а курица на столе начала остывать уже третий раз, Уилл не выдержал и пошёл за Ганнибалом в подвал. Спустившись по добротной лестнице, он тихонько прошёл между деревянными стеллажами с вином и увидел своего ненаглядного, застывшего в углу с какой-то странной бутылкой.        — И как долго ты собирался скрывать от меня правду, Ганнибал? — печально покачал головой Уилл, облокачиваясь на дорогостоящую стенку с вином.        — Какую правду? — вздрогнул Лектер, испугано взглянув на мужа.        — Теперь на тебе кольцо, которое я сегодня надел на твой палец, — серьёзно сказал Уилл, опуская глаза, — и я думал, что между нами больше нет секретов.        — Их нет, Уилли. О чём ты?        — Я и раньше был ревнивым, но подумал, что все твои похождения в прошлом. Кто она, Ганнибал? Не уверен, что готов мириться с твоими изменами.       У Лектера так вытянулось лицо, что он стал похож на удивлённую сову, которой сказали, что она теперь заяц, и он чуть не выронил из рук бутылку, которую всё ещё нервно тискал в руках.        — Уилл, ты обалдел? Какие ещё измены?       Уилл сделал несколько шагов вперёд и провёл рукой по рядам пыльных бутылок.        — Ну и с какой из них у тебя роман, Ганнибал? — улыбнулся Грэм, подходя ближе и вырывая вино из его рук. — Кто тут отбирает у меня мужа в первую брачную ночь? Это она? И давно это у вас?        — Да, прости, милый, это она, — облегчённо рассмеялся Ганнибал, утыкаясь носом Уиллу в ухо. — Это особая бутылка, и я…        — Особая бутылка? — поднял брови Уилл, отпихивая от себя мужа. — Вы все коллекционеры похожи немного на маньяков, и я не удивлюсь, если ты ходишь сюда по ночам и беседуешь со своими бутылками. Это просто вино, Ганнибал.        — Видимо, я поторопился, когда сделал тебе предложение, — хмуро проворчал Лектер, бросая нежный взгляд на свою коллекцию. — Да, большинство из этих бутылок просто вино, как ты выразился, но есть один стеллаж, на котором я храню то, что для меня дорого. Пошли, я покажу.       Ганнибал схватил мужа за руку и потащил к небольшой стойке, по мнению Уилла, так же просто забитой винищем сверху донизу. Он благоговейно замер у стеллажа, как будто находился в Лувре, а не в подвале с винишком и бросил укоряющий взгляд на мужа, который тоже послушно уставился на бутылки.        — Здесь каждая бутылка хранит в себе воспоминание, Уилли, — медленно сказал Ганнибал, отпуская его руку и не моргая смотря на вино.       Его взгляд, как и всё лицо, снова стал пустым и безжизненным, и Уилл, оглушённый своей эмпатией, вздрогнул от страха. Он увидел своего Ганнибала, который, казалось, начал от него отдаляться, совсем одного, потерянного, окружённого только прошлым, которое окутывало и не отпускало его из своих лап, и, не выдержав, он бросился к нему, обнимая и прижимая любимого к себе, который вроде бы этого даже не заметил.        — Я храню их как напоминания, как заметки для самого себя, и помню до минуты и даже до мысли, которая была у меня в голове, когда я их покупал. Вот эту я привёз с собой из Парижа, — тихо сказал Ганнибал, касаясь кончиками пальцев какой-то бутылки. — Она хранит в себе память о моих родных, живущих там, и я выпью её, когда никого из них не останется в живых. Эту я купил в Балтиморе, когда выбрал этот дом, эту — когда бросил хирургию, а эту — когда познакомился с тобой.        — Со мной?        — Да, в тот день, когда ты спас Эбигейл.        — И что за воспоминание она хранит? — недоумённо спросил Уилл. — Меня, шокированного и залитого кровью с головы до ног?        — Почти, — тонко улыбнулся Ганнибал. — Она хранит мои мысли о тебе. Я бы выпил её тогда, когда раскрыл бы тебя полностью. Ты сразу захватил моё сознание тем, что ты делал поступки, на которые, казалось, ты не был способен. Я увидел в тебе что-то, что мне захотелось потрогать и забрать себе, но я не мог тебя похитить и положить в своей подвал памяти, поэтому я купил это вино и положил его сюда.        — А это что за бутылка? — тихо спросил Уилл, указывая на странную ёмкость без этикетки, которую он отобрал у Лектера. — Она тоже очень важная?       Ганнибал посмотрел на Уилла с недоумением и даже с какой-то неприязнью, как будто он мешал ему своим присутствием, но тряхнув головой, он забрал вино из рук мужа и бережно стёр пыль с горлышка бутылки.        — Это самая старая бутылка здесь. Я храню её почти тридцать лет и увёз её с собой из Литвы из нашего фамильного замка. В ней заложено очень многое: мои воспоминания о доме, о родителях, ещё кое о ком, мои новые и удивительные мысли и решения, и я думал, что никогда не захочу открыть это вино. Я даже не уверен, что оно не испортилось, и его можно пить. По молодости я не знал, как хранить вино правильно, и возил его с собой просто в чемодане. Иногда мне казалось, что прошлое — это всё, что у меня есть, но теперь у меня есть ты, и я не уверен, что хочу делить мои мысли о нас с тем, что было важно для меня когда-то.       Ганнибал снова начал мысленно уплывать куда-то в прошлое, и, не долго думая, Уилл больно ущипнул его за задницу.        — Так, это всё прекрасно, но я хочу есть, я тут замёрз, ещё я хочу выпить и получить обещанное, — строго сказал Уилл. — Мы берём с собой это древнее вино и то, что ты купил в память обо мне. Больше ничего не надо хранить, я всегда буду рядом, обещаю, и давай уже пошли наверх, пока курица на столе не начала нести яйца.       Ганнибал хотел было возмутиться пренебрежению к его переживаниям, но Уилл уже схватил его за руку и потащил обратно в гостиную. Он усадил его за стол, всучил ему вилку и нож в руки и начал открывать старое вино, пытаясь вбить штопор в затвердевшую пробку. Через десять минут мучений Уилл смог открыть бутылку, и по комнате пополз кислый запах дешёвой браги. Плеснув в бокалы по глотку вина, он тоже сел за стол, молча отсалютовал мужу, и они вместе попробовали это страшное пойло. Если Уилл и смог проглотить это адское бухло, то чувствительный Ганнибал весь перекосился и выплюнул его обратно в бокал, вздрогнув всем телом от отвращения.       Лектер быстро вскочил на ноги, схватил бутылку и начал выливать вино в раковину, задыхаясь от вони этого домашнего самогона.        — Что за пойло? — едва сдерживая смех, спросил Уилл, забрасывая в рот всё подряд, пытаясь перебить ужасное послевкусие.       Ганнибал лишь усмехнулся и даже ополоснул пустую бутылку, чтобы она не смердела на всю кухню. Он думал, что если и откроет эту бутылку, то лишь в том случае, когда его поймают. Он часто представлял, что полиция ломает его дом, а он спускается в подвал, открывает это вино и пьёт его, прощаясь с Чесапикским потрошителем, и был рад, что этого не случилось. Он бы не хотел, чтобы его забирали блюющего на полу от отравления.        — Вино не виноградное, — покачал головой Лектер, открывая другую бутылку и наливая им в чистые бокалы, — да и откуда в Литве виноград. Оно ягодное, я схватил первую попавшуюся бутылку и таскал её с собой тридцать лет. Конечно, оно испортилось, хотя может оно и должно быть таким. Видно, что оно самодельное, а не покупное, и что там раньше гнали, я знать не знаю.       Они вернулись к холодному ужину и через полчаса смогли избавиться от привкуса прошлого Ганнибала.        — Я пойду наверх, приму душ первым и перестелю постель, — сказал Лектер, бросая недоеденный ужин и вставая на ноги. — Можешь здесь убраться? Мне надо минут двадцать.        — Беги-беги, я всё уберу.       Ганнибал упорхнул наверх, а Уилл быстро навёл порядок на кухне. Что-то засунул в посудомоечную машину, бокалы ополоснул и вытер полотенцем, а остатки ужина упаковал в мешок и выбросил в мусорку. Когда он поднялся в спальню, его муж, уже чистый и в халате, менял наволочки, и Уилл проскользнул в ванную, где тщательно помылся, высушил волосы феном и, обмотавшись полотенцем, вывалился к своему брачному ложу. От увиденного зрелища он замер на месте, быстро моргая и подбирая упавшую на пол челюсть.       Ганнибал застелил кровать тёмным постельным бельём, которое отливало медным, кроваво-красным цветом, а сам свадебный подарок сидел почти голый на коленях, положив руки на бёдра. На нём были только безумно белые трусики, типа боксеров, белые манжеты на запястьях, такой же белый галстук и ободок с короткой фатой, едва доходившей до плеч. Уилл нервно сглотнул, не зная, что делать. Его муж был так прекрасен на фоне тёмной комнаты, что если бы не фата, то он просто бы упал перед ним на спину, умоляя взять его поскорее.        — Ну, чего ты там окаменел? — мягко спросил Лектер, протягивая к нему руку. — Иди же сюда.        — Да-да, я уже, — послушно кивнул Уилл, бросаясь вперёд и залезая к любимому на кровать. — Фата, Ганнибал? Предупреждать надо о таких вещах. Меня чуть инсульт не долбанул от шока.        — Тебе не понравилось? — испуганно спросил Лектер, трогая ободок. — Убрать?        — Нет-нет, не надо, — поспешно ответил Уилл, подползая ближе, — ты просто божественно красив.       Ганнибал стащил с мужа полотенце и бросил его куда-то на пол, любуясь его наготой.        — Хотел напомнить себе и тебе наши роли, — скромно улыбнулся Лектер, приподнимаясь на коленях и притягивая любимого к себе. — Поцелуй меня, Уильям, и обними так крепко, как любишь.       Немного растерянный Уилл отчаянно бросился к Ганнибалу на шею, впиваясь в его губы и сжимая до боли в объятиях. Слова, податливость любимого, даже смешная фата — всё это вернуло мужество и уверенность Уиллу, который начал терять всё это у порога спальни. Они оба знали, что он терял голову, оказываясь в объятиях Лектера, что он больше полугода был под ним, что он слишком волновался, думая о предстоящей брачной ночи, и мудрый Ганнибал, который так любил условности и свои планы, накинув на себя образ нежной невесты, помог Уиллу вернуть себе уверенность настоящего мужчины.       Несколько минут они сладко целовались, обнимаясь и тиская друг друга, и Ганнибал сам упал на спину, увлекая любимого за собой. Уилл оторвался от мужа, уселся у него между ног, любуясь своей красавицей, и, снова нависнув над ним, начал покрывать его тело жадными поцелуями. Ганнибал не дошёл до маразма, не побрил ни ноги, ни грудь, но так умопомрачительно постанывал и выгибался навстречу торопливым поцелуям, что Уилл почти рычал, сжимая в руках это податливое тело.       Он стянул с любимого его отпадные белые трусики, хотя на секунду и пожалел, что не может их оставить, и Ганнибал широко раздвинул бёдра, сгибая ноги в коленях и подкладывая себе под задницу маленькую подушечку. Уилл снова заволновался, но вот Лектер вложил ему в ладонь смазку, подбадривая сладким шёпотом, и он открыл тюбик.        — Давай же, любимый, — горячо промурлыкал Ганнибал, забрасывая руки за голову, — я так тебя хочу. Сколько мне ещё ждать, Уилл?        — Да-да, я сейчас. Я уже.       Уилл смазал пальцы, посмотрел на мужа, так развратно и открыто лежащего перед ним в обрамлении белоснежной фаты, и почти безуспешно борясь за своё лидерство, аккуратно протолкнулся в его дырочку. До этого момента Уилл и с женщинами такого не проделывал, его манипуляции руками ограничивались лишь неумелыми ласками клитора, и, оказавшись внутри любимого, он почувствовал лёгкое головокружение.       Ганнибал пустил его в себя легко и без сопротивления, как будто был уже немного подготовлен для него, и Уилл сразу же добавил ещё один палец, начиная его растягивать. Было ощущение, что он запустил руку в какой-то желатин, там было мягко и тепло, но сами внутренние стенки не растягивались и не держали форму, сжимаясь обратно вслед за движением скользких пальцев. Уилл развернул ладонь, протискиваясь глубже и нащупав простату, аккуратно провёл по ней подушечками пальцев, наслаждаясь лёгким спазмом, пробежавшим по телу Ганнибала.       Член его любимого, до этого просто лежащий на его животе, моментально подал признаки жизни, его длинные и красивые ноги раздвинулись ещё шире, руки вцепились в простынь, и Ганнибал толкнулся навстречу его руке, издав приглушённый стон.        — Давай, Уилл, приступай уже к главному, — прошептал Лектер, запрокидывая голову назад, — я уже не хочу больше ждать.        — Ещё немного, — ответил Уилл, приподнимаясь и лаская свободной рукой мягкий животик мужа, но не сводя глаз с его лица. — Боже, Ганнибал, твоя фата сводит меня с ума. Ты такая лапочка в ней.        — Рад, что тебе понравилось, но мысль о белых чулочках я отогнал сразу.       Уилл усмехнулся, целуя коленку любимого, и добавил третий палец, действуя уже увереннее и быстрее. Ганнибал был уже полностью возбуждён, не смущаясь, громко реагировал на ласки и что-то шептал на незнакомом языке.        — Мне не нужны никакие чулочки, милый, — сказал Уилл, вытаскивая руку, надевая презерватив и начиная смазывать уже себя. — Мне не нужно видеть в тебе ничего женственного. Я балдею и люблю в тебе твою брутальность и мужественность, и мне не требуется никакая дополнительная стимуляция в виде дамских примочек. Давай, девочка моя, переворачивайся на живот.       Ганнибал приподнялся на локтях, смотря на мужа расширенными зрачками, и отрицательно помотал головой, задорно тряхнув белоснежной фатой.        — Нет, я хочу так.        — Но, — сбился с храбрости Уилл, быстро хлопая глазами, — ты говорил, что первый раз должен быть в коленно-локтевой, по нашему на коленках и задницей кверху, так что не спорь и делай, что говорят.        — Нет, я хочу так, — упрямо повторил Лектер, смущённо опуская глаза. — И та поза не обязательна для первого раза. Я тебя тогда немножко обманул.        — Но почему?        — Ну, тогда у нас обоих был первый раз, — хихикнул Ганнибал, ещё больше смущаясь, — и меня слегка напрягал твой член.        — Мой член? — нахмурился Уилл, толкая любимого в грудь и пристраиваясь к его заднице. — Как это?        — Два члена в одной постели? Это не так просто сразу осознать, — закусил губу Ганнибал, чувствуя, как Уилл начинает проталкиваться в него. — Он меня отвлекал, и я убрал его с глаз подальше.       Уилл схватил любимого за бока и медленно потащил его на себя по скользкой простыни, пока не вошёл в него полностью. На несколько секунд он замер, чтобы успокоиться и привыкнуть к горячей и приторной плотности, обхватившей его член со всех сторон.        — Так погоди-ка, — очухался Уилл, задирая ноги мужа выше и поправляя под ним мокрую от смазки подушечку. — Так ты поставил меня на четвереньки, чтобы не видеть мой член?        — Прости, — усмехнулся наглый каннибальчик, хватая фату и пряча в ней свою довольную морду, — он просто сбивал меня с мыслей. Торчал перед моим лицом, как памятник, и я никак не мог сосредоточиться. Это был наш первый раз, и, надеюсь, ты меня простишь. Когда ты уже трахнешь меня, Уилл? Твоя невеста уже вся горит от нетерпения.        — И мало ей не покажется, — прошипел Уилл, отклоняясь и резко толкаясь вперёд. — Член ему мой помешал, вот засранец. Я ещё помню, как ты лил мне в уши свои проповеди о необходимости…       Дальше Уилл внезапно сбился, потому что Ганнибал так сладостно застонал, обхватывая его за талию ногами, что все мысли вылетели из его головы, и он просто растерял всю вежливость и осторожность.       Он наконец-то трахал своего Ганнибала, своего любимого мужчину, который судорожно хватал его за плечи и покорно отдавался ему в их первую брачную ночь, и всё остальное перестало иметь значение. Уилл торопился и сбивался, то постоянно подскальзываясь, то ловя мужа за галстук, потому, что его относило к спинке кровати на дебильных простынях, и если в паре, где Ганнибал был сверху, они уже нашли гармонию, то тут не всё шло гладко. Ну, кроме простыни, она точно была гладкой и скользкой.       Они продержались недолго, Уилл кончил первым, выкрикивая матерные ругательства, и Ганнибал поспешил за ним, самостоятельно лаская себя рукой. Уилл начал ругаться уже по-настоящему, когда попытался слезть с кровати, но заскользил ещё и на пятнах спермы любимого, и они вместе почти свалились на пол, со смехом сдёргивая идиотскую шёлковую простынь.       Они приняли душ, снова поменяли постельное бельё, немного пообнимались под одеялком, Уилл нацепил на себя ободок с фатой, предлагая продолжить праздник, но как-то они подустали и вымотались за день, и сами не заметили, кто из них вырубился первым.       Брачная ночь состоялась, всё было прекрасно, и быть лучше она бы не смогла.