прощай?

      Марк заявляется в семь утра, бесконечно названивает в дверь, пока Донхёк, насильно вытащенный из царства Морфея, прозревший из-за надоедливого шума, раздражённый и злой, ни открывает дверь со словами «Чего приперся, дебил, время видел?». Его золотистые волосы торчат в разные стороны, огромная не по размеру футболка съехала с одного плеча, и Марк неосознанно думает, что Донхёк сейчас выглядит чертовски милым, но его миловидную внешность всегда затмевают всякие брошенные грубые фразочки (в частности в сторону Марка). Хотя сейчас его понять можно: Донхёк обычно встаёт ближе к обеду — и Марк это прекрасно знает, но кое-что случилось и это «кое-что» не может ждать так долго, потому что Марк тогда точно сойдёт с ума, держа это в себе, если немедленно не поделиться со своим лучшим другом.       Старший лишь как-то странно (по крайней мере, Донхёку так кажется) и немного виновато улыбается и поднимает на уровень глаз друга коробку глазурных пончиков, Донхековых любимых между прочим, залитых ровным слоем шоколада и с разноцветной посылкой сверху. Донхёк заметно расслабляется в лице, и это, определенно, хороший знак для Марка. Уровень злости младшего падает примерно на процентов сорок, и этого Марку хватает, чтобы перейти её минимальный порог и порог Донхековой квартиры, кстати, тоже. Марк облегченно улыбается на брошенное «Хорошая попытка, хотя это даже не пятьдесят, но можешь зайти» от скрывающегося в ванной комнате Донхека, пока разувается слышит ещё «Если сделаешь чай накину ещё двадцать, и ты почти прощён», и, усмехнувшись, плетётся на кухню.       Донхёк, выходя из ванны, сразу же идёт на кухню, где на столе уже стоят две кружки чая: одна с молоком для него, другая без — для Марка, а на большой тарелке выложены аппетитные шоколадные пончики. Марк сидит за столом, подложив ладони под подбородок, и задумчиво смотрит в окно, не обращая внимания на вернувшегося Донхёка, который садиться на против, в одну руку по привычке берет телефон, пройдя блокировку, сразу же тыкает на иконку Твитера и пролистывает утренние обновления — неотъемлемая часть повседневного распорядка дня, как-никак, в другую — кружку уже немного остывшего чая с молоком. Донхёк, делая небольшой глоток тёплой жидкости, поднимает взгляд на старшего, что молчит уже достаточно долгое время. Непривычно. —Десять, — Марк, будто вынырнув из нахлынувших волной мыслей моря сознания и вернувшись в мир Донхековой квартиры, вопросительно смотрит на младшего, мысленно пытаясь понять о чём идёт речь, и Донхёк ему в этом помогает — мало сахара — только десятка. Донхёк врёт нагло и без сожаления: чай достаточно сладкий и вкусный, но Марк своим поведением раздражает, а это отличная возможность его подцепить — грех упустить. — Я положил три, разве не достаточно? — Марк вопросительно округляет глаза, но отступать не собирается, ведь три ложки — этого, действительно, достаточно — весомый аргумент, оспорению не подлежит. Но Донхёк — не Донхёк, если даже из такой ситуации не выйдет победителем. Он показательно пододвигает сахарницу поближе к себе и накладывает ещё одну ложку с нехилой такой горкой, победно ухмыляясь смотря на обескураженного друга. Донхёк размешивает сахар до его растворения и делает небольшой глоток. Приторно-сладкая жидкость режет горло, но Донхёк лишь удовлетворительно улыбается, не подавая виду. (Выкуси Марк Ли.) –Много сахара вредно. Я вообще-то забочусь о твоём здоровье. Ты должен мне накинуть ещё десятку, а не отнять.– Марк всё ещё пытается отстоять свои законные права. –Скажи спасибо, что я вообще пустил тебя, а не отправил в полёт с лестницы пинком под зад, — Марк то конечно прав, и Донхёк мысленно с ним соглашается, но только мысленно. — Хорошо, я запомню и в следующий раз положу тебе четыре ложки.–Марк всё-таки принимает хоть и несправедливое поражение и чертыхается от сказанной фразы, потому что отвлёкся от самого главного, от того, ради чего он вообще сюда пришёл. Донхёка тоже от этой фразы передергивает (незаметно для Марка, конечно же), потому что своими непоколебимыми принципами он сам себя обрёк на возможность появления сахарного диабета.       Марк слабо приподнимает уголки губ и переводит взгляд на своё отражение в стеклянной глади чёрного чая, снова постепенно уходя в себя и в свои не дающие покоя мысли, что, конечно же, не остаётся незамеченным для Донхёка. Это начинает раздражать. –Я ни за что и никогда не поверю, что ты приперся в такую рань, только чтобы накормить меня моими любимыми пончиками. Я обнулю все твои проценты, и ты полетишь отсюда к чертовой матери, если сейчас же не расскажешь, что случилось.–звучит убедительно, и на Марка действует безотказно. –Донхёк, — Марк как-то резко меняется в лице и говорит слишком серьёзно, и это настораживает, — Я завтра улетаю в Канаду. —Поздравляю, — Донхёк хамит в своей привычной манере, и снова утыкается на новостную ленту в экране телефона, и кажется, что ему вообще плевать на то, что сказал Марк.       Но это только кажется.       Осознание приходит не сразу, но обрушивается внезапно, как шторм среди ясного дня, когда совсем не ждали. Но Донхёк натягивает маску безразличия заранее, потому что давать слабину перед Марком — нет, так не пойдёт, определённо не в его правилах. Он неосознанно поджимает губу, пробегает взглядом по тексту, стараясь не показывать своё беспокойство, но буквы плывут куда-то и совсем не читаются, словно написаны на другом языке (даже не на английском), а слова Марка о скором отъезде плотно засели в голове.       Марк знает Донхёка достаточно долго, чтобы читать его действия, эмоции и поступки, достаточно долго, чтобы понять, что Донхёк не всегда говорит то, о чем думает или что чувствует на самом деле, достаточно долго, что бы понять, что именно сейчас Донхёк с ним неискренен, достаточно долго, что бы понять, что Донхёк никогда не переступит через свои принципы, но недостаточно долго, что бы понять, что вообще твориться у него в голове. — Я только вчера, поздно вечером, узнал об этом, и решил, что должен лично сказать тебе, а не по телефону или смс, — Марк, разъясняясь, пытается хоть как-то не загнать разговор в тупик, хотя выходит, честно говоря, не очень, потому что односторонний диалог — это вообще-то не диалог совсем, а Донхёк как-то резко затихает и лишь пялится в экран смартфона. –Есть ли смысл спрашивать, когда ты вернёшься? — после затянувшегося молчания Донхёк всё-таки находит в себе силы спросить хоть что-то, чтобы его незаинтересованность не выглядела слишком наигранно, хотя понимает, что Марк, наверняка, уже догадался, и внутренне ликует, что вышло более уверенно чем он ожидал: без дрожи в голосе и запинок.       Марк лишь на вопрос поджимает губы и смотрит обречённо: Донхёк без слов, по взгляду, читает немое «нет» и лишь бросает слишком тихое «Ясно».       Марк же надеялся, что после того как расскажет об отъезде другу, на душе станет легче и спокойнее. Всю ночь он думал о том, как произойдёт их разговор, что почувствует Донхёк, услышав новость о его переезде, даже не в город другой — в страну, как отреагирует на расставание и что скажет, будет ли писать каждый день или забудет уже на следующий, потому что Донхёка понять очень сложно. Уснуть так и не получилось, и уже около семи часов утра Марк забегает в кондитерскую, где продают любимые пончики Донхёка (благо та работает круглосуточно), а через десять минут уже стоит на пороге квартиры своего лучшего друга.       Но легче отнюдь не стало, наоборот, теперь как-то паршиво, ведь уезжать не хочется совсем, а расставаться с Донхёком уж тем более. Но обстоятельства вынуждают. Марк безнадежно вздыхает, понимая, что продолжать разговор нет смысла: Донхёк никак не реагирует, сочувствия тоже не проявляет и о дальнейшей судьбе их длительной и неразлучной дружбы тоже ничего не спрашивает и не говорит. Марк понимает, что ему нужно время что бы это принять, потому что Донхёк никогда ни о чём не переживает, точнее никогда не говорит Марку об этом, хоть они и лучшие друзья, но Марк все равно чувствует интуитивно: Донхёк всегда держит всё в себе, перекрываясь своим несносным характером — но понять причины этого не может. На вопрос «Тебя что-то беспокоит?» следует либо «Тебя это не касается.» либо короткое «Отвали.». Тогда Марк вынужденно здаётся.       Марк посмотрел на настенные часы, где большая стрелка уже показывала на восемь, а маленькая–на пятнадцать, и залпом выпил уже остывший чай. Пончики так и остались лежать нетронутыми на тарелке. –Ладно мне уже пора, ещё вещи собрать нужно, — вставая из-за стола, последний раз смотря на Донхёка в надежде услышать хоть что-нибудь, хотя бы незначительное «Я буду писать» или «Не забывай обо мне», но такое важное сейчас. Но Донхёк молчит, провожает Марка до двери, а после когда Марк уже собирается уходить, говорит негромкое «Пока». Марк останавливается в дверном проёме на секунду, пустым взглядом смотря через плечо(ведь надежда умирает последней), а потом снова сдается и бросает в ответ лишь быстрое «Прощай», скрываясь на лестничной площадке.       Донхёк говорит тихое «минус пятьдесят» самому себе и захлопывает тяжелую дверь, ощущая как вместе с разрывающим тишину глухим хлопком внутри тоже что-то разрывается на части. Он прижимается лопатками к железной двери, ощущая её холод через легкую футболку, и пустым взглядом смотрит вглубь квартиры. Чувство вины перед Марком съедает его изнутри. Всё расплывается, когда в глазах застывает прозрачная пелена, а после слезы ручьём начинают стекать по щекам. Внутри становится невыносимо больно, будто оттуда не просто забрали, а с силой вырвали что-то очень важное и ценное, без чего жизнь потеряла всякий смысл, и разорвали на глазах. Донхёк дружит с Марком со средней школы, когда тот только переехал из Канады в Сеул и пошёл с ним в один класс. В голове всплывают воспоминания о проведённых вместе моментах, и о том, что десять минут назад, после Маркова «Прощай», всё так просто закончилось, а Донхёк даже не приложил усилий, чтобы хоть как-то повлиять. У него не было выхода, как будто если Донхёк скажет Марку не бросать его, не улетать, а остаться здесь, Марк не бросит — это ведь бред полнейший, они ведь не в сказке живут. Донхёк понимал, что другая страна — это словно другой мир, где Марк найдёт себе нового друга, и постепенно забудет о нём, Донхёке, потому что его новый друг будет там с ним, в Канаде, где-нибудь в Ванкувере или в Торонто, веселиться, проводя время вместе, а Донхёк — здесь, один, в Сеуле, брошенный, никому не нужный и забытый. Поэтому и отпустил, ничего не сказав на последок. Донхёк обессиленно скатывается по стенке, не сдерживая слез: все равно никто не видит, а пустота тайн не выдаёт. Всё тело окутывает неприятный озноб, руки подрагивают, сжимая мокрую от слез ткань домашних штанов на растянутых коленках. Он сидит так минут тридцать, а после сил хватает только на то, чтобы добраться до постели, с головой нырнуть в одеяло и провалиться в спасительный сон. (Зато хотя бы диабета не будет.)