прощай?

      Донхёк просыпается лишь под вечер, когда багровое солнце, скрываясь за стоящими напротив его дома высокими стеклянными зданиями, посылает прощальные лучики в приоткрытое окно. Солнечные дети пробираются по белоснежной простыне к сонному парнишке и успокаивающе гладят персиковыми переливали, словно пропуская через фаланги своих длинных пальцев, русые прядки. И Донхёк в полудрёме, слышит совсем тихий, почти безмолвный, но такой ласковый шепот. Постепенно солнечные гости умолкают, медленно сползают с кровати и в скором времени растворяются в первом дыхании сумерек, бросая напоследок немое обещание о скором возвращении в завтрашнем дне.       Там, за окном, в укутанном удушливой пеленой Сеуле, всё ещё бурлит жизнь в своей привычной рутине, разбавленной яркими неоновыми вывесками, гулом проезжающих автомобилей и редкими вскриками гуляющих компаний. Здесь же, в маленькой квартирке в центе города, время для Донхёка будто остановилось: всё казалось теперь бессмысленным, пустым и ненужным.       Донхёк неохотно разлепляет опухшие глаза, болезненным взглядом осматривая комнату. В голове лишь пустота, которая в мгновение непроизвольно заполняется мыслями о Марке, об их, ранее еще казалось, неразлучной дружбе и о предстоящей разлуке. Слезы снова выступают из глаз, скатываясь по щекам и разбиваясь о белоснежную простынь. Перед глазами стоит образ растерянного Марка, его взгляд, что буквально умоляет о поддержке и понимании. Донхёк понимал. Прекрасно понимал. Но разум в тот момент оказался во власти чувств. Разве так поступают лучшие друзья? Сейчас же Донхек ощущает себя беспомощным, бесполезным, жалким и недостойным. Снова плачет также безудержно и громко. Тяжелые всхлипы распугивали скопившуюся в комнате тишину. Плакать уже больно, и Донхёк безнадежно надеется, что они заполнят всю комнату до потолка и что под тяжестью своей вины перед Марком он уже не всплывёт.       Комната молчала, и в её молчании Донхек ощущал презрение и укор. Стены будто сжимались, сдавливали своим холодом, как беспощадные каратели, что жаждут возмездия. Как губка, они каждую секунду впитывали в себя все, что происходило в их пределах. Они видели обыденность в частых встречах. Видели ночевки с кучей еды и фильмами, заглушенными ярким смехом. Видели мимолетную улыбку Донхека, появлявшуюся, когда его телефон оповещал о новых сообщениях от Марка. И даже ссоры, незначительные или серьезные, не ускользали от их непоколебимого взгляда. Они помнят все. И сейчас своим беззвучным осуждением напоминают Донхеку о том, о чем думать сейчас не хотелось от слова совсем. На их тяжело вздымающихся каменных грудях над столом, будто яркие пятна, разбавляющие их монотонность, висит множество полароидных фотографий, рассматривая которые можно воспроизвести у себя в голове немой фильм под символичным названием «Причины улыбаться». Каждая снизу чёрным маркёром помечена датой и нелепой подписью. Фильм, кстати говоря, вызвал бы бурю обсуждения и шквал негативной критики, ведь не каждому пришло бы по вкусу смотреть на бухих в хлам и грязно целующихся Джено с сидящим у него на коленях Джемином, но это так, отступление. И даже не спрашивайте, почему Донхёк вообще позволил существовать этой фотографии и уж тем более быть удостоенной его стены. Он и сам не знает. Самая первая же фотография была сделана дома у Марка, и запечатлён на ней сам Марк, домашний и нелепый, со взъерошенными волосами, в круглых очках и в огромной толстовке, уткнувшийся в учебник по физике и совсем не обращавший внимания на направленный на него объектив. В тот день долгое и томительное ожидание, занимающее минут десять от силы (для Донхёка же – целую вечность), пока Марк дочитывал последний параграф учебника по физике, быстро наскучило, а ждать Донхёк вообще не любил, вот и не удержался: он что зря летел к Марку как пуля, чтобы продемонстрировать ему новенький фотоаппарат, привезённый родителями из очередной командировки? Конечно, звук затвора и последующей печати тогда выдал Донхёка с потрохами, и Марк сразу неодобрительно перевёл взгляд на друга, но тот лишь, хитро улыбаясь и аккуратно взяв фотографию за уголок, убедительно заявил «На память». Тогда Марк снисходительно покачал головой и продолжил забивать свою голову заумными физическими формулами, пока Донхёк тайком всматривался в получившуюся фотографию.       Знал бы, что так будет, одной бы фотографией не обошлось.       Последний свет уже покинул комнату, оставив её в бархатной темноте совсем беззащитной, и Донхёку приходиться подняться с постели, чтобы осветить её хотя бы слабым светом настольной лампы. Вспышка мгновенно отгоняет темноту в дальние части комнаты, и Донхеку режет и до того раздражённые глаза. Аккуратно повешенная на спинку стула толстовка привлекает к себе внимание. Донхек бережно проводит кончиками пальцев по гладкой ткани. Марк одолжил ее Донхёку, когда младший зачем-то поздним вечером, хоть и летним, но уже пропитанным влажной прохладой, приперся к нему в гости в одной футболке (ну не дурак ли?). Причины такого позднего визита, в общем-то, и не было: просто захотелось прийти - вот Донхёк и пришёл и по своей глупости не удосужился даже хотя бы кофту накинуть. Марк тогда прямо с порога начал отчитывать Донхёка, упрекая его в халатности к своему и до того не самому крепкому здоровью и читая нотации на протяжении минут пять о том, что нужно вообще-то беречь себя, пока Донхёк как обычно пропускал все мимо ушей, отогреваясь в тёплой квартире друга. А после «я всё понял, хён, можешь не продолжать» с театральным закатыванием глаз и виноватого «такого больше не повториться, хён, обещаю» с надутыми губками наивный Марк лишь обреченно вздыхал, а потом ещё минут двадцать отпаивал младшего горячим чаем с лимоном и мёдом. К слову, последующую неделю Донхек лежал в кровати с температурой под 38 градусов и крайне не понимал, где успел подхватить простуду. Марк лишь просверливал Донхека укоризненным взглядом, но смиренно молчал, отбрасывая все попытки предъявить что то вроде «я же говорил», чтоб лишний раз не раздражать через чур вспыльчивого друга. В шкафу, кстати, лежат ещё как минимум четыре толстовки Марка, из тех оставшихся, которые Донхёк так и не вернул. Потому что потакать старшему не в его правилах вообще-то (а ещё Донхёку приятно, что Марк заботиться о нем, но это секрет). И возвращать он их тоже не намерен, хотя бы до той поры, когда Марк сам о них ни вспомнит и ни попросит вернуть. Возможно, это случилось бы, когда весь гардероб Марка переехал в шкаф Донхека, а Марк в своем шкафу вместо аккуратныо сложенных стопочек вещей обнаружил бы ровным счетом ничего.       Теперь уже, наверное, никогда.       Донхек, садясь на стул, бережно взял вещицу друга в руки и уткнулся носиком в гладкую синюю ткань. Она всё ещё пахнет свежестью стирального порошка, и Донхёк слабо улыбается, потому что от Марка почти всегда пахнет точно также. От этого на душе становится как то прохладно, и Донхек ныряет в безразмерную вещь, чтобы хоть как-то согреться. Немного спасает.       Донхек понял, что бесповоротно влюбился в Марка ещё года четыре назад. Когда начал замечать, что смотрит на старшем намного дольше обычного, что взгляд неосознанно застывает на его аккуратных губах, острых чертах лица, его шеи. Когда случайные касания их рук для Донхёка стали вызывать непонятные чувства похожие на вспышки электрического тока, рассыпающиеся дрожью по всему телу. Когда Марк закидывает руку на его плечо, когда гладит по бедру, когда трогает за уши, когда ерошит его персиковые волосы - и всё это по-дружески, конечно,- но Донхёк пылает от смущения, потому что вроде бы это такие незначительные жесты, без каких-либо умыслов, но ощущаются так явно и отчётливо, что внутри всё переворачивает вверх дном. И все это казалось таким странным и непонятным, что Донхек сначала старался скинуть все на глупую привязанность, возникшую из-за длительного времяпровождения. И даже немного успокаивал себя этим.       До определенного момента.       Донхек однажды увидел, как к Марку клеится девчонка из параллельного класса, и сердце сжалось с такой болью, что казалось, больше никогда не застучит снова. Девушка, как змея, обвивала его шею руками и что-то шипела ему на ушко. А Марк, как парализованная жертва, отвечал ей улыбкой и даже не сопротивлялся нападению этой хищницы. Донхёк растерянно наблюдал за влюбленной парой и чувствовал, как подступают слезы, а после, не выдержав и наплевав на оставшиеся уроки, под вопросительные взгляды одноклассников поспешно сбежал домой. Закрывшись в своей комнате и отказавшись от обеда и ужина, он проплакал всю ночь. Марк звонил ему, слал сообщения с просьбой перезвонить, но Донхек, обиженный и подавленный, не желая слушать друга, отключил телефон. А после он не разговаривал с Марком еще дня три, но Марк, как собачка, бегал за ним, что бы выпытать из него причину такого поведения. И Донхек понимал, что это неправильно: Марк ведь не виноват в том, что Донхек в него влюбился. Все-таки решил простить вообще-то ни в чем неповинного друга. И Марк тогда даже не понял, за что на него обиделись и за что простили. Но и вопросов лишних тоже не задавал: всё-таки Донхёк – натура не постоянная – мало ли что. Но даже после осознания и принятия своих «неправильных» чувств, Донхёк все равно всегда старался держаться к Марку ближе, не желая какой-то взаимности. Он решил, что если Марк будет проводить много времени с ним, то у него не будет времени на знакомства и свидания с особами противоположного пола. И вроде бы план не плохой и даже некоторое время работал очень даже эффективно, да вот только находиться с Марком всё время рядом очень изматывает. Марк-что-то запретное, недостижимое. А к такому всегда руки так и чешутся прикоснуться. Но нельзя. И Донхёк держался. Держался из-за всех сил уже на протяжении четырёх лет. Понимал: поддаться искушению - хорошим нечем не закончится определённо.       А сейчас, кажется, это значения уже не имеет. И Донхек, исходя из своих наплывших воспоминаний, приходит к выводу, что самым лучшим решением будет как для него, так и для Марка, оставить все в прошлом и забыть. Забыть их дружбу, забыть Марка, забыть его приятный запах, его мягкую улыбку, его плавный тембр голоса, его тёплый взгляд, его заразительный смех, забыть абсолютно всё, что имеет к нему хоть какое-то отношение. Но понимает, что даже под страхом смерти не сможет этого сделать. Что это невозможно, так же как и дышать без кислорода: без Марка Донхёк попросту задохнётся. И сейчас уже, кажется, кислорода в лёгких становится всё меньше и меньше.       «Может еще есть шанс все исправить?»       Донхёк вскакивает со стула, слишком резко, так, что в глазах темнеет, но не останавливается, интуитивно бредёт на кухню, где оставил свой телефон, попутно включая везде свет. В голове будто сирена, вакуум, а пальцы словно льдом покрываются, цепенеют, и Донхёк ещё минут десять тупо пялиться в горящий дисплей телефона, пытаясь собраться с мыслями. Делает глубокий вздох, прежде чем открыть окно сообщений с Марком, но снова застывает. Ему хватило сил четыре года хранить свои чувства в тайне, а сейчас, в самый ответственный момент, в момент от которого зависит его дружба с Марком и, возможно, жизнь, Донхёк чувствует, как с каждым его неровным дыханием и с каждой скатывающейся по щеке слезой силы покидают его тело. Он непременно хочет всё расставить на свои места, но совершенно не знает, что должен написать. «А нужно ли вообще это Марку? А хочет ли Марк этого?» Донхёк нервно закусывает губу, и начинает наматывать недокруги из одного конца кухни в другой, прокручивая в мыслях ещё несостоявшийся диалог. Так и не решившись что-нибудь написать, он оседает на пол и снова обреченно пялится в яркий дисплей, что расплывается в пелене потока новых слёз. Телефон летит прямиком в стену, оповещая громким треском, что теперь придётся раскошелиться на новый. Донхёк утыкается в колени и снова безудержно рыдает. Не из-за телефона, от слабости своей.       Все же сдаётся.       Но телефон, в отличие от Донхёка, видимо, сдаваться не собирается и всё ещё подаёт признаки жизни гудком входящего вызова. Парень затаив дыхание, аккуратно подползает к полуживому мобильнику и пытается разглядеть сквозь слезы под множеством трещин имя.       «Джемин»       Донхёк дрожащими руками берет телефон и проводит пальцем по разбитому дисплею (благо тот хотя бы реагирует на прикосновения), весь трясется в попытке подавить подступающие всхлипы, чуть ли не задыхаясь, но все же находит силы выдавить из себя более менее спокойное, как ему кажется, «алло» и надеется, что Джемин на другом конце провода не обратит на это внимание.       Джемин вроде ведется. - Привет, Донхёк~а. Я узнал, что Марк улетает в Канаду, вот, решил позвонить тебе. У тебя всё хорошо? - Донхёк слышал в его голосе нотки беспокойства, и мысленно был очень благодарен Джемину за это. Он открыл рот в попытке произнести наигранное «все в порядке, не беспокойся», но слова застыли, и горло будто окутали и крепко сжимали цепи. Душили. Рассказать Джемину всё, что накопилось за четыре года, всё, что он так старательно прятал в самый потаенный уголок своей души, хотелось невыносимо. Но Донхёк лишь молчал, подавляя свои всхлипы и вслушиваясь в напряженное дыхание друга в динамике телефона. -Донхёк~а, ты чего молчишь? – Донхек чувствовал волнение в каждом слове близкого друга, и от этого становилось невыносимо больно. Теперь он ощущал себя виноватым ещё и перед Джемином, и сдерживать плач становилось всё труднее и труднее. Донхёк прикрыл рот ладошкой и с силой зажмурил глаза, но даже это не позволило скрыть правду от чуткого слуха друга. -Хек, ты что плачешь? Эй, Донхёк!-Осознание неспособности подать ни то чтобы какой-нибудь звук, вообще хоть какие-то признаки жизни, заставило уже раз десять пожалеть о решении ответить на звонок. Слышать о Марке от Джемина было невыносимо, и Донхек решил, что лучше не томить друга бесполезным ожиданием и сбросить вызов. Джемин не был бы Джемином, если бы после ни стал настойчиво названивать, но Донхёк сразу сбрасывал вызов, мысленно извиняясь перед другом. Настырность Джемина не знает предела: когда Донхек сбрасывает уже звонок так тридцатый, решает что лучше всего будет отключить телефон.       Собственная квартира давит своей духотой, и Донхёк больше не может в ней находиться. Там, на улице, погружённой в оковы ночи, влажный воздух сейчас кажется нужнее всего на свете. Он, устало поднимаясь с пола, плетётся в коридор, и ,обувая первое ,что попалось под руку (точнее под ногу), и быстро хватая с полки ключи, буквально вылетает из квартиры, инстинктивно закрывая дверь на один оборот, и ,не дожидаясь лифта, сбегает по лестнице.       На улице хорошо и легко. Легкие наполняет прохладный сырой воздух, и Донхёк более менее ощущает себя живым. Он чувствует, как прохлада вовлекает его в холодные объятия и ёжится от этой близости. Благо хоть толстовку Марка надел, хотя она не сильно то и спасает, но всё же лучше уж так, чем в одной легкой футболке. Донхёк не знает, куда несут его босые ноги в махровых тапочках, но считает, что это не так важно, лишь бы подальше от своей квартиры, от своих воспоминаний. Звезды сопровождают его по узким улицам между каменными зданиями. Безлюдно, будто все, сговорившись, решили не появляться на улице, оставив Донхёка наедине со своими мыслями, ночным небом и осенней прохладой. Конец сентября даёт о себе знать. Донхёк, весь прозябший насквозь, оседает на деревянную скамью в неизвестном ему парке. Дорогу, что привела его сюда, он даже не пытался запомнить. И теперь как вернуться домой понятия не имеет. Телефон он тоже не взял, да даже если бы и взял, позвонить всё равно никому не решился. Весь продрогший, он обхватил свои колени и снова тихо заплакал. От своего бессилия, от своего страха, что никак не позволяли ему взлететь на крыльях своих чувств, как белый лебедь, он ,словно страус, зарыл свою голову в песок, думая, что лучше уж спрятаться от всего, чем пытаться что-то изменить.       «Может еще есть шанс все исправить?»       Донхек вытер выступающие слезы о длинный рукав толстовки, и, как-то пытаясь сориентироваться на месте, направился дорогой, по которой, как ему кажется, и пришёл сюда. Выйдя на более менее знакомую улицу, он направился к дому Марка, по пути обдумывая, что действительно должен сказать своему лучшему другу. Было боязно, но Донхёку всё ещё казалось, что так ему будет легче. Наверное. Когда отпускаешь, ведь всегда становится легче? Марк поймёт, возможно, возненавидит, но это уже не будет иметь никакого значения. Расстояние между ними сделает все как надо.       Дом Марка уже виднелся вдалеке, и чем ближе Донхёк к нему приближался, тем быстрее начинало биться сердце и ноги совсем переставали слушаться, каменели не то от страха, не то от осеннего холода. Свет в квартире друга не горел, но Донхека это уже не останавливало.       Чтобы оттянуть время от предстоящего разговора немного согреться , Донхек решает подняться по лестнице. Потом мнётся возле двери Марка еще минут десять, прежде чем невесомо постучать в дверь. Будить Марка совершенно не хотелось: возможно, ему завтра рано вставать, чтобы успеть на самолёт. Но мысль, о том, что другой возможности может и не быть, придает уверенности. Глухие стуки пробираются через железную дверь вглубь квартиры, но открывать никто не спешит, и Донхёк стучится уже сильнее. За дверью будто пустота, не иначе. Он стучит ещё раз, уже не жалея сил и надеясь, что от такого стука ни проснутся другие обитатели на этаже и ни надают ему по башке, потому что в такое время (а время уже было где-то час ночи) все нормальные люди уже спят вообще-то. Он обессиленной сползает, прижимаясь лбом к холодной поверхности, и вслушивается в каждый шорох по другую сторону двери. Но кроме мертвой тишины ничего не слышит. «Может Марк больше не хочет со мной говорить? Может, там, за дверью, он так же сидит на полу, так же вслушивается в каждый звук, и ждёт когда я, наконец, уйду из его жизни». Спустя пару минут ожидания Донхёк все же подымается на ноги, всё ещё прожигая взглядом ненавистную дверь, и бросает тихое «Я люблю тебя» прежде чем уйти.