Не позволено.

***

      Лань Чжань никому не позволяет касаться себя. Ученики, разбирающиеся в психологии, говорят, что повышенная тактильная чувствительность — это следствие какой-то травмы детства. Как бы там ни было, пойти на контакт с Лань Ванцзи крайне сложно, и за эту задачу никто не берется. Ну, почти никто.       Вэй У Сяня знают, как нарушителя правил, с пеленок. То, почему Облачные Глубины еще в щепки не рассыпались от одного его присутствия, — загадка для многих. Поэтому, когда юный, но опытный хулиган начинает активно искать общения с неприступным Лань Ванцзи, ученики очень быстро перестают видеть в происходящем что-то запредельное. А потом и вовсе втихаря делают ставки на то, кто из этих двоих первым сдастся.       Вэй Ин даже не подозревает, что творит, когда падает с крыши в обнимку с Лань Чжанем. Хотя потом со смехом представляет себе, как, должно быть, отвратителен был благопристойному ученику столь близкий контакт.       Еще Вэй У Сянь не знает, что позже, часами медитируя в своей комнате, Лань Ванцзи вспоминает этот день и не может примириться со своими чувствами. В особенности, с той новостью, что ему внезапно не стало до тошноты неприятно.       В пещере с черепахой-людоедом Вэй Ин, однако, начинает догадываться. Лань Чжань вытаскивает его на своих руках, не особо заботясь, до одежды дотрагивается или до кожи. Приводит в сознание, также не беспокоясь о мелочах вроде своей чувствительности. Даже ожога касается спокойно и не так уж переступая через себя.       Вэй Ину нравится думать, что Лань Ванцзи за него волнуется. Нравится думать, что ему одному позволено нарушать личные границы «второго нефрита» и что последний сам делает это, пусть и в критической ситуации.       И совсем не нравится то, как Лань Чжаня буквально швыряют на землю люди клана Вэнь уже позже, когда жизнь становится с ног на голову и рушится мир вокруг. Лань Ванцзи наверняка неприятно то, как бесцеремонно адепты ордена обращаются с ним.       Поэтому звуки флейты напоминают зазнавшимся богачам лучше слов: есть вещи, которые даже им не позволены. Твердая и уверенная мелодия поднимает с земли отряды мертвецов — это наказание тем, кто перешел непересекаемые границы. Да, Вэй У Сянь и сам нарушил правила, но ведь ему это не впервые. Да и к темной силе обращались, обращаются и будут обращаться.       А вот до Лань Чжаня никто и никогда не дотрагивался. Никто, кроме него, не имеет на это прав.       И Вэй У Сянь оставляет работу мертвецам, отвлекает Сжигающего Ядра защитой молодого господина Вэнь, чтобы подойти к своему брату и человеку, не менее дорогому и близкому. Цзян Чэн едва не кидается ему на шею — собственно, Вэй Ин сам виноват, что пропал на три месяца. Ну, не то чтобы виноват, но если брату так легче, то спорить не стоит.       Ванцзи смотрит в шоке. Когда Вэй Ин приближается, почти полностью снимая окружающий тело барьер темной энергии, он не двигается: не может, ноги болят, руки в крови — его собственной — почти по предплечье, да и просто шок давящий. А когда видит, что Вэй Ин бледен, горящие красным глаза не яростные — болезненные с глубоко-темным цветом под линией нижних ресниц, колени и вовсе подгибаются.       Любовь моя, что с тобой за это время случилось?..       Вэй Ин в двух шагах, но Ванцзи по-прежнему на коленях, обессиленный и весь в алых и коричневых пятнах, так обреченно смотрящихся на безупречной белизне одежд.        — Лань Чжань, — произносит Вэй У Сянь, и юный нефрит с замирающим сердцем ищет в его голосе намек на то, что его теплый свет, даруемый чужой улыбкой и отважностью, еще не до конца угас, — Ты, наверное, разочарован.       Лань Ванцзи бы закричал: нет, ни секунды, он лишь волнуется до того, что руки трясутся; он просто хочет, чтобы все было как раньше; он просто не понимает, что за ужас нужно пережить, чтобы подчинить себе неподчиняемую темную энергию… И словами захлебывается, потому что круговорот догадок, одна другой страшнее, травит легкие, а каждая секунда всматривания в чужое лицо заставляет подметить новую грань пережитой боли.       Если для Вэй Ина, сердцем некогда чистого и всепрощающего, стало нормой смотреть на пожираемого заживо Вэнь Чжао с ухмылкой, то что еще хуже он видел?       Ванцзи почти слепо тянется одной рукой, цепляясь за чужие одежды, пропитанные насквозь тьмой. Пальцы жжет, стертые в мясо, но он даже не шипит, только тонет в мысли: живой, рядом, вернулся, еще все можно исправить, еще можно хотя бы попытаться…        — Лань Чжань! — возглас над головой тревожный, почти испуганный, и Вэй Ин падает рядом на колени, отцепляя чужую израненную руку. Смотрит на пальцы, на которых и кожи-то не осталось, с ужасом, как на ядовитую змею. Этот ужас постепенно сменяется яростью, первородной, холодной, кровавым по радужке разливающейся, и Ванцзи уже за пеленой неподконтрольных слез не замечает, как вокруг снова встает ураган темной энергии, уже их обоих обрамляющий. Его силы последние оставляют от одного этого прикосновения — такого осторожного и нежного, которое уже и не надеялся получить.       Вэй Ин подхватывает Лань Ванцзи на руки, и тот не сопротивляется, не отдергивает израненных ладоней, бережно сложенных чужой рукой на его груди, в которой чем-то острым, как тонна специй, душащим и пьянящим разливается облегчение: к нему вернулся Вэй Ин, не бездушный повелитель тьмы, а тот Вэй Ин, что в горло вцепится за любимых.        — Вы посмели причинить боль дорогим мне людям, — голос над ухом тихий, но страшнее грома. Только страшен он для Вэней — Лань Чжань лишь лбом в чужое плечо тыкается, позволяя себе слабость, если она может доказать, что Вэй Ин его любит, что именно его ранение помогает Вэй Ину не в жестокости потонуть, а в обычном гневе, который пройдет, всего лишь старое горе вычистив.       Лань Ванцзи позволяет себе первую в жизни слабость. Вэй У Сянь позволяет себе то, что другим не позволено — быть причиной этой слабости.       Они оба знают, что единственными живыми свидетелями останутся носители фамилии Цзян, а им репутация этих двоих глубоко побоку. Даже Ваньинь смотрит без отвращения — ему в тягость только неприкрытая боль брата и вечно идеального нефрита, ведь ни тот, ни другой не заслужили, чтобы мир на их искреннюю доброту отвечал таким кошмаром.        — Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин, и Ванцзи едва не плачет (но это совсем неприступная черта пока что), слыша почти прежний голос, — Я унесу тебя отсюда. Я знаю, ты ненавидишь чужие прикосновения, но позволь мне… И никто больше не посмеет…        — Мгм, — второй нефрит даже не сомневается. Он побудет сильным потом. Он потом хоть всю жизнь сам Вэй Ина на руках носить будет, хоть все техники и своего, и не своего ордена выучит, хоть весь мир с ног на голову ради этого человека перевернет. Только не сейчас, когда Вэй Ина только этот момент удерживает от поглощения тьмой.       Когда от одной мысли, что вот он, живой, еще способен сострадать, еще способен заботиться, еще все можно исправить, в горле встает такой большой ком, что Ванцзи едва слышно всхлипывает, Вэй Ин от одного этого звука изнутри вспыхивает. Никто не смеет доводить Лань Чжаня до этого. Руки сами прижимают крепче, с губ легко сходит: все хорошо, ты можешь сейчас отдохнуть, ты достоин этого отдыха, я сделаю все, чтобы мир вокруг тебя не рухнул.       Никто не узнает, насколько огромную жертву Ванцзи может принести, чтобы спасти его.       Никто не посмеет даже приблизиться к той грани дозволенного, что Вэй У Сянь переступил с чужого согласия, заставив всех неловко отвернуться, не смотреть на что-то настолько личное.

***