Просроченная история.

Сотриголова мог бы запросто взглядом прожечь дыру в мониторе, на который транслировалась очередная имитация реального боя. Некоторые преподаватели собрались в комнате наблюдения, чтобы оценить прогресс учеников-первогодок, но только Шота следит по-настоящему пристально. Он почти не реагирует на комментарии коллег, принял закрытую позу, сложив руки на груди, и бездумно перебирает пальцами по предплечью, когда нервничает или раздражается из-за косяков молодняка. Хмурая складка меж его бровей залегает глубже, а линия губ становится тоньше. Он не выглядит суровым, скорее, сосредоточенным. Для полноты картины не хватает бегущей по бледному лбу строки: «Тишина! Запущен анализ данных». — Все ученики там, — негромко и немного резко одергивает брюнет Всемогущего, отвлекаясь ровно на мгновение, чтобы перехватить взгляд голубых глаз, который чувствует кожей уже неприлично долго. Это раздражает сильнее чужих ошибок. Никто не замечает мимолетной стычки между ними или тактично делает вид. Теперь Яги преувеличенно заинтересовано и неотрывно смотрит на экран, чувствуя, как его уши и скулы обожгло смущением, хотя внешне это не заметно. Блондину стыдно, потому что он повел себя непрофессионально и как-то незрело. И еще, он действительно засмотрелся на классного руководителя 1-А. В самом начале к Айзаве сложно было найти правильный подход: он оказался слишком закрытым и нечитаемым, всегда держал четкую дистанцию, не выходящую за рамки работы. К тому же, по многим вопросам они не сходились во мнении, хоть и не затевали слишком бурных споров. Тошинори не надеялся преодолеть эту пропасть, готов был остановиться на формальной вежливости. Он уважал Шоту как Героя, признавал и не мог оспорить его преподавательский опыт, но напряжение между ними не испарялось. Яги просто понятия не имел, как подступиться и как себя вести. Это чувствовалось очень остро, потому что с остальными коллегами вышло в разы проще. Впрочем, еще недавно, не до конца исчерпав свои лимиты, Тошинори больше переживал о другом. Трудности начались, стоило Миру с его проблемами отступить в сторону и обнажить то, что под носом. Общие визиты к родителям запустили целую череду изменений в их отношениях. Они смогли побыть немного более откровенными, оставшись вдвоем, пусть даже за работой. Шота недвусмысленно показал, что готов наладить общение, а Яги смог немного лучше его понять — всего на йоту, но и это был прогресс. А еще Всемогущий заметил тогда, что у Сотриголовы многое «не просто так». Например, волосы: когда он собирает их в пучок, это не только дань опрятности, но и сигнал, что он готов быть более откровенным. Тошинори захотелось уловить и разгадать больше подобных мелочей, узнать Айзаву лучше. В своих мыслях он оправдывал эту тягу тем, что ему не все равно, в чьи руки угодил Мидория — только и всего. Но, между тем, он постоянно возвращался к тому, что новая прическа брюнету ужасно идет. — Айзава-кун, кофе. Щелчки клавиатуры стихают. Шота поднимает голову, поверх монитора окидывает Тошинори тяжелым, усталым взглядом, который невозможно прочитать глубже очевидного. В учительской только они вдвоем, остальные преподаватели давно разошлись. — Спасибо, — коротко и сухо. Прежде чем потянуться к чашке, брюнет трет переносицу, хрустнувшую шею и глубоко вздыхает, подавляя зевок, а потом все-таки поощряет чужую внимательность парой сдержанных глотков — велик еще риск обжечься. — Уже поздно, — констатирует Айзава после того, как Всемогущий отходит от стола. — Да, я как раз собирался домой, — улыбается Яги, прекрасно распознавая в ровном тоне очевидный намек. Тошинори сложно точно определить, когда он стал замечать некоторые мелочи, которые прежде не счел бы интересными для себя. Например, что запущенность внешнего вида Сотриголовы полностью зависела от степени его усталости: щетина становилась длиннее и гуще, тени вокруг воспаленных глаз — глубже, а кожа бледнее. Помимо внешнего, Шота превращался в еще более молчаливое, но вместе с тем раздраженное создание, возрастал риск нарваться на настоящую грубость. Ничего удивительного: учителя в Академии работали на износ, у многих были обязанности вне стен учебного заведения, но почему-то именно загруженность Сотриголовы вызывала у Всемогущего неловкое волнение. Неловкое потому, что он не мог его объяснить или реализовать. В кругу Героев не принято было обращать внимание на такие естественные, пусть и удручающие вещи. И они не были настолько близкими друзьями, чтобы Яги мог откровенно сказать: «Выглядишь паршиво, пора передохнуть». Ему ли вообще говорить о таком? Из всего этого родилась странная «кофейная традиция». Сначала Тошинори в тайне, как какой-нибудь робкий подросток, оставлял на рабочем месте Айзавы картонные стаканчики из кафе, которое было ему по пути утром. Блондин понял, что попался, когда в каком-то пустяковом споре между коллегами во время обеденного перерыва Шота заявил, что две ложки сахара — идеально для кофе. Едва заметная лукавая усмешка, с которой брюнет взглянул на Яги в тот момент, была достаточно красноречивой. С тех пор, получив это образное позволение, Всемогущий стал действовать в открытую, а сахара в кофе поубавилось ровно на одну ложку. Тошинори останавливается посреди дороги, сгибаясь, обхватывая колени и пытаясь перевести дух. Он переоценил себя, когда решил, что может увеличить дистанцию своей ранней пробежки, в груди и под ребрами разливаются боль и пожар. Рассвет далеко, но Яги должен еще успеть уделить время юному Мидории до начала занятий. — Экстравагантный способ приблизить неизбежное, — заглушает тяжелое дыхание напряженная насмешка из темноты. Шота появляется незаметно, словно из ниоткуда. Он не в своем привычном костюме, все еще в простых майке и джинсах, которые носит после работы. На улице прохладно, поэтому на его плечи накинут теплый свитер, такой домашний и уютный, хоть и совсем простой. И чертов небрежный пучок, который не дает Тошинори покоя. — Мне казалось, я, наоборот, его отдаляю, — смущенно улыбается блондин, выпрямляясь. Ему не нравится, что Сотриголова застал его таким. Шота молча окидывает взглядом тощую фигуру, а потом пристально заглядывает в лицо ушедшему в отставку Символу Мира. Обычно стойкий к таким вещам, этого взгляда Яги не выдерживает никогда. — Будешь меня ругать? — снова пытается отшутиться Всемогущий. И замирает, потому что осознает, что от ответа многое зависит. Айзава ёжится, вероятно, от холода, сильнее закутывается в свитер и бросает быстрый взгляд на еще темные окна общежития. Раздумывает о чем-то, не торопясь с ответом. — Намекну Исцеляющей девочке, чтобы глаз с тебя не сводила, — говорит Сотриголова и слабо хмурится. Он не может запретить, не может вразумить, как одного из своих учеников. У Яги своя голова на плечах. И оба они понимают, для чего этот акт самопожертвования. Вот только Шота все равно не хочет видеть последствий. — На досуге я подумаю, как лучше распределить твои нагрузки. Если, конечно, ты соизволишь прислушаться, — добавляет брюнет уже совсем неохотно, неторопливо направляясь к общежитию. Всемогущий следует за ним, украдкой улыбаясь. — Спасибо, Айзава-кун. В какой-то момент они стали больше времени проводить вдвоем. На работе, в основном, но однажды Яги все-таки созрел пригласить Айзаву в бар, сославшись на их давний разговор. Всемогущий не пил — не позволяло здоровье, Шота пил, но мало — быстро пьянел из-за усталости и с непривычки. Зато они очень много говорили в тот вечер: не о работе, не о чем-то важном, а о каких-то приятельских пустяках. Хотя сначала оба чувствовали дикую неловкость и расслабиться было сложно, атмосфера и обстоятельства сделали свое дело. В такси брюнет задремал, уронив голову на жесткое плечо, но у своего дома вполне оклемался и без курьезов распрощался с Тошинори. — Тебе нужно найти более подходящее место для сна. С твоим ростом это выглядит нелепо, — саркастично ворчит Шота, аккуратно тормоша и впрямь уснувшего блондина за плечо. Тошинори пару раз растерянно моргает и зевает в кулак, не пытаясь подняться. Он сосредотачивает сонный взгляд на брюнете, присевшем на корточки перед диваном в учительской. Достаточно близко. — Почему ты сам не идешь отдыхать, Айзава-кун? Теплая после сна ладонь Всемогущего накрывает руку Сотриголовы, не давая убрать ее с плеча. Айзава как будто недовольно поджимает губы, но не сопротивляется, позволяет эту мелочь. — Я работал у себя, понадобились кое-какие документы, — спокойно озвучивает этот трудоголик банальную правду, но что-то невысказанное заставляет его увести взгляд. Яги ничего не говорит — ждет, зная, что если захочет, Шота продолжит сам, а если нет, то и расспросы бесполезны. — Ты жутко выглядишь, когда спишь, в курсе? Как покойник. Они пересекаются взглядами, и Всемогущий глубоко вздыхает, понимая, зачем на самом деле Айзаве пришло в голову его разбудить. *** После рейда на штаб «Восьми заветов» Всемогущий появляется в ближайшей от места битвы больнице так быстро, как может. И не только потому, что ему позвонила Авата, причин предостаточно. Шузенджи и Айзаву Тошинори встречает первыми в одном из больничных коридоров. Оба выглядят неважно: Исцеляющая девочка слишком понуро для своего обыкновения, а Шота вообще не похож на человека, которому можно подниматься с постели в ближайшее время. Но Сотриголова редко следует советам врачей, да и держится вполне достойно, но от Яги не ускользает, что он, как минимум, смертельно устал и намеренно сложил руки на груди, незаметно придерживая пострадавшую. Беседа мгновенно стихает, когда Всемогущий равняется с коллегами. Впереди по коридору над стерильно белой дверью горит удручающее и безнадежное «идет операция». За следующие десять минут Тошинори узнает кое-что про Эри, про то, как Мидория отличился, но не сильно пострадал, еще некоторые детали произошедшего, пытается уложить в голове страшные последствия. Еще больше его удручает, что Шота старается на него не смотреть. Когда он все же ловит случайный взгляд, они оба захлебываются в невысказанном — в чем-то неприятно вязком и горьком. — Мне нужно наведаться к нему еще раз для верности, — наконец, говорит Чиё, указывая своей необычной тростью в сторону двери, за которой врачи борются за чужую жизнь. Ее способность открывает доступ к таким вольностям по отношению к строгим правилам медицинских учреждений. — Я еще раз пройдусь по палатам учеников и остальных. Шота моментально находит предлог, чтобы уйти, как только они с Яги остаются вдвоем. Предлог достаточно весомый, но Тошинори он не убеждает. — Айзава-кун, ты сам в порядке? Бывший Герой №1 не находит более вразумительных и не банальных слов, аккуратно придержав брюнета за петлю на поясе. Шота опускает голову, потом тянется и медленно отстраняет чужую руку, хотя не выпускает ладонь сразу, стиснув пальцами на несколько долгих секунд. — Всего десять швов, даже говорить не о чем, — усмехается Сотриголова и уходит. Он знает, что Яги интересовало не только это. В следующий раз они встречаются спустя несколько часов после того, как остановилось чужое важное сердце. Айзава появился бы раньше, но сначала он должен был уделить время ученикам, найти подходящие слова, убедиться, что потрясение не слишком выбьет их из колеи. Несмотря ни на что, Сотриголова всегда внимателен к своим подопечным. Тошинори буквально прячется ото всех в конце пустынного коридора на первом этаже, пристроившись на кушетке между окном и автоматом с кофе. Шота замирает напротив, некоторое время они молчат, а потом Яги слегка подвигается, и брюнет садится рядом, хотя и раньше места было предостаточно. — Как парни? Извини, что оставил все на тебя, мне тоже нужно было найти для них какие-нибудь слова. — Не сейчас, — отрезает Айзава, но, глубоко вздохнув, немного смягчается. — Дай им и себе время, это подождет до завтра. — Спасибо, что заботишься о них. — Я, — брюнет запинается и недовольно хмыкает, — стараюсь. Всемогущий понимающе кивает. Он прекрасно распознает затаенное недовольство. Шота разочарован, что не во всем сумел помочь вовремя. Винить себя было нерационально, поспеть всюду невозможно, а потому Сотриголова закрывает тему, не посыпая голову пеплом и не разводя лишней патетики. Однако всех без исключения после боя мучает невыносимое «а если бы…». — Тебе тоже нужно отдохнуть, Айзава-кун. Я переживаю, ты выглядишь совсем болезненно. Брюнет бросает на Героя колкий взгляд, Яги узнает его — «о себе лучше побеспокойся», но больше не теряется, теперь уже понимая, что язвительность Сотриголовы в этом отношении возрастает не со зла. — Ваш последний разговор не идет у меня из головы, — неуверенно признается Шота, стараясь аккуратнее подбирать слова, но его прорывает. — Вся эта чушь про изменчивость будущего, о силе чужой воли… Я не верю в такие вещи. Смерть для всех неизбежна. Но если каким-то чудом Мидория заставляет тебя держаться дольше, не пренебрегай. Шота уверен, что ляпнул лишнего, затронул тему, которую должен был избегать. Он поднимается резче, чем нужно, собираясь либо окончить этот разговор, либо вовсе сбежать, хотя никогда не замечал за собой подобной трусости. Тошинори приходится ухватить его за руку, невольно причинив боль, но удержать. Блондин поднимается следом, замирая перед Айзавой, высокий и тощий — совсем не преграда, но в нем ощущается иная сила. — Не только Мидория… — Не надо, — Шота хмуро смотрит на чужой распахнутый ворот, плотно обтянутые кожей ключицы. Коротко беззвучно ругается сквозь зубы. — Не только Мидория важен для меня, — безжалостно заканчивает Яги. Он не хочет больше молчать об этом, пусть с его стороны это довольно эгоистично, даже жестоко. Они оба все понимают. И знают, что это обречено на какую-нибудь махровую драму в конце. Их привязанность не похожа на влюбленность молодых, вдохновленных романтикой и буйством гормонов. Она скована многими «но», имеет паршивый привкус, поддаться ей мешают здравый смысл и опыт. Но стоит ли так рьяно отрицать то, что уже существует?  — Ну и сволочь же ты, — ухмыляется темноволосый, потирая ладонью шею под волосами. — Иногда, — покорно соглашается Яги с едва заметной улыбкой. Айзава не сопротивляется, не выставляет привычных барьеров — осознанно или просто слишком устал. Блондин пользуется этим, наклоняется и, убрав в сторону несколько темных прядей, прижимается сухими, горячими губами к шраму под правым глазом. — Это смешно, — ворчливо выдыхает Сотриголова, сминая в пальцах здоровой руки ткань чужой безразмерной рубашки. Он не пытается отстраниться или пресечь происходящее, наоборот, с тяжелым, почти обреченным вздохом утыкается лбом в костлявое плечо. Всемогущий такой несуразно высокий, даже лишенный своих сил. — Страшно, — негромко поправляет Яги, большими руками неожиданно бережно обнимая брюнета. Немного позже Тошинори удается уговорить Айзаву отправиться поспать. Сам он тоже остается в больнице до утра, собираясь подремать в холле на первом этаже. Шота идею не одобряет, но у него нет сил спорить. Устроившись у поста в приемном отделении, Всемогущий снимает со своей рубашки длинный темный волос, рассеянно улыбаясь.