Эпоха перерождения

      Со слов, начать которыми я могла бы всё, что сейчас происходит не то чтобы в моей голове — я давно перестала чувствовать только холодным и здравым рассудком, полностью подчиняясь тому, что таится внутри меня, что называется ёмко и просто — сердце, но скорее захлёстывает ураганом душу, можно было бы с таким же успехом положить старт любому из женских романов. Только стоило бы учесть, что ни в одном из них не встретишь такого поразительного пасьянса, лежащего передо мною рубашками вниз: Джокер — главное действующее лицо, смеющееся и заставляющее стынуть кровь в жилах, как на карте. Я встретила его… Можно было бы употребить здесь и данную фразу, но обнаружьте в ней хоть крупицу здравого смысла, если эта встреча произошла в Аркхэме, психиатрической больнице для криминальных элементов с серьёзными психическими отклонениями, где ещё когда-то он был моим пациентом, где я, когда-то, была его врачом — лечащим, как мне казалось тогда. Что за ирония — он свел меня с ума, уверяя с смертоносной искрой в бездонно чёрных глазах, что это и есть истинное излечение от пропагандируемых обществом рамок, что благополучно кастрируют каждого из нас по-своему: ограничивают, ущемляют, пытаются подогнать под определённые ярлыки и рамки. Баланс мирового зла и добра, где он играет одну из важнейших и темнейших ролей, безусловно, тоже являлся тем вопросом, к которому мы раз за разом возвращались при диалогах в маленькой комнате, выложенной бетоном и угнетением. Баланс моего холодного рассудка так скоро потонувшего в тягучем и мучающем состоянии откровенной влюблённости со страхом и восхищением напополам, был менее устойчив, чем несгибаемые позиции Джокера во всех вышеперечисленных вопросах. Как-то он сказал, что любые чувства — это банальное отсутствие гравитации и стоит лишь подтолкнуть, чтобы упасть в гудящую под ногами пустоту. Я, смотря двумя голубыми кружочками в пещеры его зрачков, безмолвно согласилась, сглатывая. Да, это был не первый день, когда ему удавалось выбить почву из-под моих ног одной или двумя репликами. Ещё, к слову, как-то он упомянул о том, что не зря обратил своё внимание именно на меня — протест и собственная оценка всего, что ни на есть на свете, без точного уклада и следования общепринятым рамкам, слишком ярко горели во мне, чтобы своим сиянием не задеть его. А дальше — было лишь дело времени, количества сеансов, его пугающей харизмы и нагой правды доводов Джокера. Это, пожалуй, и был тот самый первый день.       Что мне сказать ему ныне, смотря сейчас на него, на криминального принца Готэма, на Джокера, имя чье леденит любого и заставляет в огне трепетать меня, внутренне чувствуя, что пожар обычно не всегда зависит от окружающего тебя дико полыхающего пламени? Чаны с кислотой, по два метра в радиусе каждый, кажутся одним из самых легчайших испытаний, лишь бы пасть ниц перед ним, а тем паче — прикоснуться к его наждачным ультра-зелёным волосам, ощутить на себе тяжёлый укол Джокеровского взгляда, да, хоть и далеко-витающего, но — ощутить. Сделать так, чтобы он чувствовал ко мне что-либо, то, на наличие чего убеждал там, в Аркхэме, во что я, такая рациональная и здравомыслящая, поверила. То, что я украдкой смогла нащупать в нём когда, дав пощечину, он рывком закинул меня на заднее сидение своего автомобиля. «Вот, — подумал тогда я, совершенно молчаливо и отрешено, слёзы принимая как инерцию, а не средство упорядоченное и точное для выражения своих эмоций, — теперь он везет меня на смерть. Наверное, эта мысль вселять в меня должна ни что иное, как страх, но, видимо, я достойная его ученица и последовательница. Смех и счастье — вот что я чувствую при допускаемой мысли о том, что смогу умереть от его руки. И, как знать, может быть напоследок он решит обдать запахом сигарет меня, свою глупую, сломанную им в мгновение куклу, оставив отпечаток поцелуя на моих губах?»       И, взаправду, мысль невероятно веселит, веселит упадническим криком, на который срывается что-то, бурлящее внутри кипящим котлом. Я смеюсь, под стать ему, выгибаясь назад на втором сидении машины, головой ударяясь о бархат сидения, волосами путаюсь в своём собственном лице. Хохочу дико и иступленно, в своём сознании заглушая двигатель машины — нелепая клоунесса. Смех походит на хрип и воронье карканье, иногда на мелодичные переливы, иногда на стоны смертельно-больного пациента, если быть точнее, то безумного, когда я неуместно дерзко и так же захлёбываясь смехом, вопрошаю у Джокера, глазами простреливая его в упор. Сажусь резко, руки скрещиваю на коленях, боковым зрением отмечая мелькающие мимо пятна огромного города, жонглирующего ими, как драгоценными камнями:       
— Ты везёшь меня на смерть, мистер Джей? — от того, что всплывает в речи то прозвище, которым называла его я на протяжении всех наших сеансов, да, впрочем и далее, заставляет меня зайтись в приступе ещё более истеричного смеха. Веселит что-то, да не знаю что. — Мистер… Мистер Джей! — не в состоянии сдерживаться, глупо хихикаю, волосами закрываю лицо, в последний момент замечая, как он оборачивается ко мне.       — Я везу тебя на перерождение, детка. — его глаза пусты, он говорит всё грозно и слегка рычаще. Непредсказуемый и безумный, такой он может довести до мурашек и оргазма одновременно, даже бросая слова глухо и вполоборота. — И если ты сейчас не перестанешь смеяться, я закрою тебя скотчем. Поняла?       — Да, Джей. — я вмиг становлюсь серьёзной, откинув истеричность в сторону и полулёжа позади, даже не удосужившись сесть ровнее, чем он меня заволок вовнутрь, всё так же смотря за ним. Татуировки, покрывающие тело, в частности, лицо, внешность токсичная, внешность нечеловеческая, впрочем и сам он — нечеловек более.       Его голос шипит и змеей просачивается от одной ушной раковины к другой, рычит и заставляет испугаться всего, учитывая саму себя, лицо меняется, искривляясь от насмешливости до чего-то, напоминающее восхищение мастера, наблюдающего Франкенштейна в новой оболочке. Своё творение в пока что непеределанном формате — дорогого стоит, учитывая, что через пару минут я выйду иной. Достойной королевой для своего короля.       Он ведёт меня под руку, почти что галантно раскланиваясь, ступая впереди, как на почетном балу. Насколько всё важно и где мы всё же оказались, я понимаю, видя пенящееся жерло химикатов, под ногами моими разверзающееся. Любой человек из здравомыслящих, да и я бы сама, ещё где-то около месяца назад, решила бы пожалуй, что мне пришёл конец, я бы бежала, куда сапфиры глядят — уточняя, подальше отсюда, как можно подальше, но сейчас ничто и никто не может беспокоить меня, кроме него. Кроме того факта, что перерождением называть он может только то, что и ранее вскользь упоминал под этим термином — очищение и превращение из серого людского смрада в того, кем он является ныне. Из ничтожества в Джокера. «Из пустоты — в Харли.» — тихо добавляю про себя.       Он пленит меня, я поклоняюсь перед Джокером, как мышь под умелой дудочкой крысолова, но сейчас, увидев кислоту, я завороженно гляжу в неё — не раздумывая о страхе, а смотря правде в лицо. Она такова: Джокер выбрал меня, решив проверить, решив принять то, к чему стремилась я так долго, чего я с таким страхом подозревала, что потеряла пару часов назад, от хлёсткой его пощечины падая на влажный и терпко пахнущий асфальт. Я чувствую, что тону и теряюсь в себе, словно новая я приветствую свою телесную оболочку, таящуюся на дне этой кипящей бочки. Прошлое исчезнет с одним всплеском моего тела, заставляя нас с Джокером воссоединиться даже в этом, и сейчас всё, что может произойти в дальнейшем мне больше и больше напоминает своеобразное, извращённое крещение.       Джокер позади, его голос нежен, но жалит — тот предел, на который он способен, и ради которого я готова прыгнуть не только в «Айс Хэмикалс», но и в чан с серной кислотой без задержки и умолчания. Отрываясь от завороженного созерцания вязкой жидкости внизу, я мигом поворачиваюсь в сторону звучащего крадущегося шёпота:       — Вопрос… — он проводит своей ладонью по моему плечу, будто с интересом учёного, глядящего на своё подопытное существо, разглядывая меня. Я вижу там, в глубине его зрачков, схожих с огромными чёрными шарами, что-то искренне похожее на желание, аналогичное тому, что сейчас захлёстывает невероятной волной меня — с блондинистой головы и до самых пят.       — Ты умрёшь за меня? — он смотрит, слегка вздернув голову, ещё не уверенно, но и не холодно. Сомений в моём голосе и ответе мало или совершенно нет.       — Да. — нет горячности, лишь твёрдость и правда.       Словно в трансе будучи, он рукой перебирает в воздухе, разговаривая как будто с самим собой: — Слишком просто… Слишком… — жилка, вздувающаяся на его шее и татуировка, покрывающая её мутнеющей вуалью, заставляет меня на единую долю секунды прикрыть глаза в немом осознании того, что от любви к нему сейчас готова даже потерять сознание.       — Будешь ли… — прочное ощущение того, что он играет со мной в кошки-мышки, в игру, проверяющую мои нервы и преданность ему на прочность, не оставляет. Вся речь известна ему, он растягивает слова и мысли намеренно, заставляя меня гореть внутри до белого каления. — Будешь ли ты жить для меня? — он делает характерный жест, смотря на меня из-по полуопущенных век, вопросительно и без единого намека на несерьёзность.       Он словно в шаловливой насмешке отклоняет голову назад, краешком ярко-алой клоунской губы улыбаясь. Я таю от его взора, рассекающего меня напополам. Вопросительно хмыкает, словно мне говоря: «Ну вот тут-то ты и попалась, крошка, вот тут-то ты и прокололась.»       Я — его раба, вечная и покорная, готовая на любое испытание и невероятную клятву, ради прикосноения его единого. Я — загипнотизированная им и невероятно гибкая внутри от происходящих в сердце пируэтов. Я отвечаю только то, что и соразмерно правильно, что вылетает само, орудием выстреливая из полу-приоткрытых губ:       — Да.       Меня водит по кругу от его движений и самым страшным является то, что и его, похоже, аналогично. Джокер едва заметно кивает, протягивая палец вперёд в предупредительном жесте, маяча им перед моими глазами, приоткрывая губы в грустной усмешке и заставляя меня поддаться вперед всем телом, тем не менее, оставаясь прикованным к земле истуканом.       — Осторожно. — он делает паузу, на пятках туфлей слегка поддаваясь назад и я, чувствующая своего воззлюбленного, как струя из родной речки, слегка приподнимаюсь на носках, отрывая каблуки от бетонного покрытия. Он делает шаг вперёд, отчего меня бросает и в жар и в холод, а оттенки речи, утрированные им так сильно, порабощают. — Никогда не произноси эту клятву, — он делает паузу, вливаясь внутрь меня, — не подумав/i>.       — <i>Страсть… — Джокер переходит на шёпот, я перехожу на бессознательное состояние, чувствуя, что совершенно растворяюсь под коркой его гипноза, щупальцами притягивающего. Импульс «люблю» готов пронзить любую из микрочастиц моего тела, причем насквозь. Его рука ложится поверх моего рта, слегка надавливая на губы, отчего я ещё больше чувствую остроту всего имеющего место быть вокруг, чувствуя только его, подчиняясь только ему. Улыбка татуировкой на его внешней стороне ладони ложится прямо на исходник моих полу-приоткрытых губ, заставляя меня почувствовать едва ощутимую дрожь в коленях. — Страсть приводит к уступкам, уступки — к подчинению. — он говорит это на одном дыхании, всё зарываясь грубее тембром, всё сильнее надавливая своей ладонью на меня. Как питон смотрит на свою жертву, так и я чувствую себя под его глубоким взором, подчиняясь.       Он скользит плавно, исподлобья взирая на меня, ладонью слетая вниз — увренно и с элементом нежности. Я, не в силах пошевелиться, наслаждаюсь, как кошка от перенасыщенной дозы валерьянки, его прикосновениями, что я так долго не чувствовала. Указательный палец Джокера, нанизанный золотым, искрящимся в скудном свете фонарей завода, перстнем, останавливается на моей нижней губе. Он слегка отодвигает её, прочерчивая дорожку всё вниз и вниз, а моё дыхание удивительно перехватывает, когда он движется ниже и, в конце концов, убирает руку, снова возвращаясь к пожиранию меня своими безднами.       — Хочу. — в моём голосе сталь и стержень воедино сплетаются, чтобы я, сомкнув зубы, почувствовала уверенность даже в том, что готова ныне голыми руками свернуть шею самому Бэтмэну.       — Скажи… Скажи это… Скажи это… — он словно в экстазе закидывает голову назад, заставляя мои глаза остановиться на его кадыке, на его коже, алебастрово белеющей. — Скажи это! — вдруг резким хрипом вырывает он из себя, внезапно до боли сцепляя два пальца на моём подбородке. Таким же внезапным рывком, как и выше, он отпускает его, с небывалой нежностью проводя ладонью по моей щеке. — Проси-проси-проси… — переходит на едва слышный шёпот, больше схожий с шелестом камышей или, пожалуй, ветра; шепчет, оказываясь еще ближе и чуть было не соприкасаясь со мной своим телом, чем вызывает во мне небывалые ожоги страсти.       — Прошу… — слегка выговариваю я, чувствуя, как мышцы на лице дрожат и он, Джокер, окончательно утверждается во мне, полностью занимая место в сердце и становясь чем-то большим, чем обычным Богом, поклоняться которому будет уже одной из величайших милостей.       Из его полу-приоткрытых кроваво-красных губ врывается одобрительный стон, совсем не соответствующий прошлому пограничному с состоянием эйфории, чувством. Он продолжает поглаживать меня, пока я также чувствую в полной мере что-то, напоминающее секс. Он берёт меня всю, не забывая отбросить в сторону и малейшую частицу, по полной завладевая душой и сердцем, врываясь и разрывая. Без телесного контакта, не входя вовнутрь меня и не пронзая во всю длину, но, собственно, секс — это не заключает в себе лишь слияние тел. Сейчас, в нашем случае — полное слияние обеих душ.       — Как же ты… — он останавливается, наклоняясь. Я дрожу, бьюсь внутри, мечусь и понимаю что безумно счастлива, что и взаправду безумна, но никогда не чувствовала себя полноценнее и совершеннее, чем ныне — томимая им и любящая его без всяких перипетий. Нежно и почти бережно оставляя намек на грядущий поцелуй на моих устах, он, чтобы я окончательно не вылетела за пределы реальности, ладонью прижимает меня за щёку, пальцы запуская сквозь колосья волос. Больно сжимает, легко покусывая верхнюю губу. Заключает, отпустив на полуслове. — Хороша… — протягивает со смаком, оценивая меня, когда я стою совершенно подчинённая и покоренная. Готова идти на край свет, за край и далее — куда поведет лишь.       Он сжимает кулаки, смотря на меня, как на свою вещь, как на собственность, признать которую таковой теперь он наконец-таки решился, но вся загвоздка состоит в том, что я рада этому, как ничему более на свете.       Чан с кипящей кислотой, жужжащий и шипящий рядом, отвлекает нас обоих на мгновение, заставляя обернуться — меня довольно-таки резко, а его слегка плавно и даже, пожалуй, лениво. Зловоние, секунду назад казавшееся именно таким, теперь более похоже на аромат, что дивен и терпок. Что пленит и дурманит, как самый последний и сильный наркотик, попробовать который страшишься, но если уж попробуешь, то становишься подсаженным на него практически навсегда.       Я оборачиваюсь на него, понимая, что моё сознание, ранее четкое и ясное, пеленою его безумия застланное, теперь совершенно пусто — я смотрю на Джокера, отошедшего прямо к металлической балке, напоминающей колонну. Ему так хочется отправить птицу, ставшую для него практически ручной в полёт, дабы посмотреть, дабы проверить её на прочность и со свойственной ему истеричной смешливостью, дать ей кардинально, резко и чётко переродиться. Ассоциации, в моей голове бегающие путанными крысами, мышами, вгрызающимися в сознании, злобно нашептывают совершенно неспешную игру слов: «эпоха перерождения». Стать его Харли окончательно, окунуться с головой в него, ведь химикаты — то, что он и есть, то, чем Джокер, по правде, и является. Нет ничего кроме его улыбки в целом мире, смотрящей на меня одобряюще и трепетно: он знает, когда стоит сыграть на нервах, он отлично понимает, когда надо надавить на ту или иную болевую точку, чтобы достигнуть своей чётко поставленной цели. Расслабляя меня, давая уверенность, что от счастья возможной близости с ним — нет-нет, а крылья за спиной вырастут в мгновение ока, в ту самую секунду, когда я, замерев глазами на его улыбке, обнажающей металлические протезы, и, слегка растянув уста в блаженной улыбке, откидываюсь назад, последним на обратной стороне сознания сохраняя фотографической памятью его тонкий, почти бестелесный образ, так грубо и ясно вырисовывающийся теперь — когда вздувая волосы и одежду безнадежными волнами, ветер свистит в ушах, повторяя его имя. Когда я понимаю, что смерть в данном случае самая простая из разменных монет, ведь помня замерший на моих устах его поцелуй, прикосновение ладони Джокера, больше приносящий боль напополам с наслаждением нежели страх и испуг, с осознанием того, что до самого конца он был со мною — не самый худший исход всей этой истории, начать которую можно было бы как нелепый дамский роман, с той лишь разницей, что я, резким движением зрачков пришпиливаюсь к его фигуре, высящейся вверху и смотрящей моё падение, осознаю — черт побери, но это, определено, не он.       Всплеск отдаётся уже десятым чувством, а то, что я ощущаю вначале, заставляет меня завизжать и зайтись дьявольским криком, будто бы черти решают утащить меня на дно преисподней, растаскивая плоть по кускам каленными щипцами. На всю кожу словно обрушивается ледяная волна, что вмиг меняет свою температуру до сотни градусов, заставляя чувствоать меня в печи, в которую меня засунули разом. Я кричу, понимая, что кожа практически слазит с меня, обнажая кости; барахтаясь внизу, я чувствую лопающиеся глазные яблоки, расплывающиеся вокруг меня по мутной глади слегка шипящей кислоты. Но крик не только не помогает мне, но и усугубляет всё, ведь проникнув вонутрь, химикаты начинают со скоростью света разъедать всё и там, стремясь добраться до сердца. Проникают вовнутрь, заставляя меня истошно вопить, теряя себя, теряя смысл, ощущая, что в груди биться что-то начинает сильнее и сильнее, в конце всех возможных концов и там лопаясь неподъемной бомбой, разрывая все внутренности и размазывая их по ещё чудом сохранившимся ребрам, стенкам тела, которыми служит кожа. Я понимаю, что мозг вырывается наружу, а тело ссадинит и жжет тысячами миллионов ожогов, кожа слазит и слазит, растворяя меня и растворяя, собственно, всё.       И перед тем, как почувстовать мговенную вспышку боли, заставляющую меня заорать до помутненния во всей сущности, я чувствую странное облегчение. Словно что-то в глубине замирает и останавливается, начиная новый ход в противоположную сторону, заставляя наслаждаться всем происходящим и одновременно страдать, страдать ещё не до конца убитой частичкой сознания.       Тут я оказывюсь в непроглядной и бесчувственной тьме.

***

      Чьи-то руки тянут меня наверх, чьи-то мысли окутывают. Я чувствую его по ауре, окружающей дикими и животными волнами. Я чувствую, что сама становлюсь на мгновение им, глазами Джокера всматриваясь в бессознательное тело, болтающееся куклой в его руках, висящее на двух тонких обрубленных ниточках в ладонях кукловода, так отлично игравшего с нею.       Когда воздух проникает в лёгкие, то я вопринимаю отрезвляющую боль как отличное дополнение ко всему происходящему, как что-то, что и является одной из ипостасей Джокера. Испытывать боль — это так увлекательно! Он передо мною, когда я распахиваю глаза, резким рывком оказываясь в себе и вижу уже его по-другому: чётко и броско, осязаемо и ярко, без лишних неясностей и точностей, заглядывая вовнутрь и смотря сквозь, чувствуя его эмоции и его самого — Джокер, мой едино-возлюбленный! — я чувствую смех, переполняющий меня, который просится вырваться наружу, но нагло подавляется Джеем. Он целует меня, кусая губы, не замечая, что кислота плескается вокруг нас, как волны, пенящие прибой, а около дивным ореолом разрастаются остатки прошлой меня — убитые этим чудодейственным элексиром все пережитки возможного человеческого. Теперь же я не сущетсво человеческое, я оружие Джокера, я его Харли Квинн, полноценная и единственная в своей ипостаси, сумасшедшая клоунесса, желающая лишь своего принца преступного Готэма — женщина, достойная такого мужчины.       Настойчиво вталкиваясь в него своим языком, я получаю невероятную долю оргазма от его рук, блуждающих по моему телу, отклоняющих мою голову сжатием волос назад. Я дико и неистово стараюсь заполнить его собой, а себя — им, радуясь тому, как Джокер прокусывает мои губы до крови, чувствуя тошнотворный привкус кислоты на его устах и специально слизывая эту субстанцию с его лица, хихикая и открывая рот для смеха в перерывах между слияниями поцелуев.       Когда Джокер откидывает голову назад, чтобы залиться сумасшедшим, ранее пугающим меня смехом, но теперь — искренне понятным — я встаю рывком на ноги, срывая с него рубашку. А затем он резко увлекает меня вниз, сплетает мой язык со своим, держа ладонями мои ноги так, что они расцветают кровоподтеками. В следующий раз, когда я пытаюсь захватить воздух, он шепчет мне на ухо, хрипло будто зверь, ласково, словно райская птица: — Ну, здравствуй, любимая Харли. — через мгновение, ничерта не давая осознать, он толкает меня на дно кислоты, заставляя проглотить немалую долю химиката, сам же ныряя вслед за мной.